Невинность в расплату - Кира Шарм

Добрая стрельба это уж точно в сто раз легче. Чем просто сидеть и ждать, держа ее за руку. И просто молиться, шепча ей какие-то слова, чтоб из тьмы вырвать. Когда от тебя ни хрена не зависит. И ты чувствуешь себя пылинкой. Ничтожной пылинкой, сколько бы денег и власти у тебя не было. Перед этим бледным безжизненным лицом. Перед еле слышным ее дыханием и руками. Что повисли в твоих. Как безжизненные плети. Это херня.

Но это и сигнал.

Сигнал. Что если сейчас не сумеем остановить, не задушим, то эта войнушка нам еще оазисом покажется. Курортом расслабленным. Практически разминкой.

— Ты как, брат? — наклоняюсь, пытаясь высмотреть в темноте палатки Армана.

— Я? — слышу, как отхлебывает из фляги. И явно не воду. — Чего я? Я-то в порядке. Это на случай. Если ты восстал из мертвых. Чтобы обо мне позаботится. Ну, там, на ранку подуть, чтобы не болело. Или даже не знаю, чего. Член подержать, а то я немощный и сам штаны себе все обоссу! Ты бы сразу сказал, Бадрид, что сдох и гниешь там. Воняешь себе в склепе, который мы домом твоим считать привыкли. Мы б тебя не ждали. Раньше бы разруливать начали. Или что на пенсию вышел и к делам больше отношения н имеешь. Или, блядь. Правду. Что сперма у тебя в голове вместо мозгов кипит. Так и плещется там, в голове. И ни хера ни о чем, кроме своей спермы, ты думать не способен. Инвалид, блядь. С членом вместо головы и всего остального. Вот так было бы честно. Да, брат? Ты же у нас всегда за нее. За честность. Так какого хрена?

— Заткнись.

Еле сдерживаюсь. Чтоб рука не взметнулась. Чтоб не захерачить.

Брат. И все-таки ранен. Я же не последнее чмо. Чтоб на раненого руку поднимать.

Только сжимаю челюсти сильнее. Выхватываю из его рук флягу, глотая обжигающий виски.

— А с чего вдруг? Я сказал слово неправды?

— Иногда такие правдорубы, Арман. Остаются без языка. И без ног. И без всего остального, что тебе больше не понадобится для того, чтобы наплодить потомство. Потому что на хрен кому-то нужен инвалид?

— Знаешь, Бадрид. Если бы ты не был моим братом, я бы тебе яйца бы оторвал. А то тебе, я смотрю, через член все мозги высосали. И главное, — кто? Что?

— Заткнись. Арман.

Вот правда. Теперь не посмотрю, что брат. Заткну кулаком челюсть. В крошево. Если он таки сейчас словами перейдет ту самую черту…

— Эй. Нам не между собой воевать надо, — Давид вклинивается между нами. Вырывает флягу из моей сжатой руки. Делает огромный глоток.

— Разрулим вначале. А после деритесь хоть поубивайтесь. Мне вся империя достанется. А вас, калек несчастных. Я так и быть. Потом сторожами у себя где-то на конюшнях пристрою. Если потянете, конечно. Но сейчас не до того.

— А малец вырос, — хмыкает Арман, отбирая у него флягу. — Это мое. Между прочим. Мне, как раненому положено. Вырос. И вот запомни, Давид. Не членом надо в этой жизни думать. А головой. Ясной и холодной головой. О члене твои шлюхи думать должны. Обрабатывать. Чтобы голова ясная оставалась. А не наоборот.

Скриплю зубами. Но разворачиваюсь и выхожу из палатки.

Давид прав.

Потом. Все потом. Другие сейчас задачи. Посрочнее.