(не)хорошая девочка - Джина Шэй

“Мы проснулись утром рано, было только три часа…”

Честно говоря, когда я у меня наконец получается разлепить глаза — я еще с полчаса лежу и думаю, а что происходит, а где я нахожусь, и какой сейчас день, и какой сейчас век — до того нереально все происходящее со мной.

Суббота. Можно не париться, сегодня нет пар. А если бы и были — париться все равно бы не было смысла, судя по освещению — сейчас реально часа три, я все равно бы везде опоздала.

Ощущения после ночи — как после целого дня на скалодроме. Первые пять минут я не хочу даже шевелиться. И не шевелюсь, перебирая каждый миг этой сумасшедшей ночи. Я, конечно, понимала, что у Вадима очень изощренная фантазия, но понимала я это очень смутно. Сейчас же пальцами скольжу по отпечаткам веревки на своих запястьях и улыбаюсь. Сейчас я представляю чуть точнее. И какое же это кайфовое ощущение…

Все-то у меня с Вадимом в первый раз получается…

Первый раз просыпаюсь с мужчиной в одной постели. Первый раз просыпаюсь, будучи абсолютно голышом, даже без трусов, у меня вчера попросту не хватило сил сползти с кровати и найти этот дурацкий предмет одежды.

Переворачиваюсь с боку на бок и смотрю… Во все глаза смотрю. Мой спящий хищник — это нечто завораживающее. Какая жалость, я-то думала, что хотя бы во сне он милый и уютный, ага, сейчас, раскатала, зайка, губешку, подбирай скорей.

Опасный, даже во сне. Только спящий.

Я, пожалуй, с первой нашей встречи не видела Вадима раздетым. Он предпочитает секс без раздевания, точнее — с раздеванием меня. Сам может только брюки расстегнуть. Сейчас же утро, и он спит без одежды, и это просто раздолье для моих глаз.

Голая кожа его плеч такая гладкая, заманчивая. Я помню его кожу на вкус, и мне мало, я хочу больше. Блин, дайте мне волю — облизала бы всего, что называется, только разреши, хозяин.

Из-под одеяла выбираюсь максимально беззвучно. Не хочу его будить, вот правда. И не страшно, просто не хочется его беспокоить.

Моя одежда исчезла куда-то без следа. Интересно, может, это коварный план, чтобы я и по его дому передвигалась голышом? Ну, может, конечно, но прислуга же у него есть наверняка. Пока не выясню — не рискну раздетая выходить из спальни.

На глаза попадается брошенная на какой-то претенциозный стульчик голубая рубашка Вадима. Кошусь в его сторону, прихожу к мысли, что вряд ли он обидится, и реквизирую рубашку как трофей.

Когда гладкая ткань касается голой кожи — я замираю, наслаждаясь этим ощущением, а потом утыкаюсь в рукав, чуть повыше локтя. Бо-о-оже, она же пахнет Вадимом… Аж в глазах темнеет от кайфа. Так бы стояла и дышала, еще бы не было естественных потребностей организма…

Рубашки не то чтобы длинная, но мне хватает, чтобы прикрыть ею пятую точку. По пути в сторону выхода замечаю свой клатч, прихватываю его с собой.

Ванная находится совсем рядом со спальней и туалет рядом с ней. В ванной — меня ждет новая зубная щетка и я даже зависаю, размышляя — неужто Вадим знал, насколько сильно меня размажет в театре? Нет, вряд ли предполагал, что именно так, но неужели намеревался забрать? Или это не для меня зубная щетка? Может, просто предполагал, что если с ним не поеду я — прихватит какую-нибудь другую девочку?

Смотрю на себя в зеркало, на себя, растрепанную, с припухшими искусанными губами, в дягилевской рубашке на голое тело, и с черной кожаной полосой, нежно обнимающей шею.

Только сейчас замечаю монограмму “ДД”, закрепленную на гладкой коже ровно под моим подбородком.

Снимаю ошейник, задумчиво смотрю на него, верчу в руках, потом больше для самой себя пожимаю плечами и надеваю ошейник снова.

Я — девочка Дягилева. И нефиг придумывать голословное обвинение на основании новой зубной щетки. В постели Вадима сегодня спала я, ошейник мой, и зубная щетка тоже. И пошло оно все. Я уже говорила же — если не доверять тому, кого я называю Хозяином, то кому в таком случае можно доверять? Если он мое доверие реально обманет, вот тогда я ошейник и сниму. Не раньше.

Я никогда не видела на телефоне двести семнадцать пропущенных вызовов. Звонила Маринка, звонила Эльза, звонил папа. Звонила даже моя почти что бывшая свекровь — Маргарита Аристарховна, но вот уж ей-то я точно перезванивать не буду.

Первым делом набираю папу.

Надеюсь, вчера до второго инфаркта я его не довела…

Папа снимает трубку так быстро, что я даже не успела услышать гудка.

— Соня… — И голос тревожный-тревожный. Но… Живой. Папин! Фух!

— Привет, пап, — он не увидит моей вусмерть виноватой улыбки, которая сама по себе вылезла на мои губы.

— С тобой все нормально? — хрипло спрашивает папа. — Ты… У него?

— Я у Вадима, да, пап. — Чтобы произнести эту фразу на одном дыхании мне приходится закрыть глаза. Для меня это все равно что выдернуть чеку из гранаты, даже сейчас. Вчера я была злая, вчера решимости во мне было больше.

Впрочем моя “граната” прямо сейчас молчит с той стороны трубки, и только по хриплому дыханию я догадываюсь, что он все еще держит телефон в руке, а не упал на пол с сердечным приступом.

— Дочь… — потерянно произносит папа и замолкает снова.

— Пап, я знаю, что тебе он…. не нравится, — очень смягчая ситуацию начинаю я. — Но он много для меня сделал.

— Много? — папа явно не ожидал услышать этих слов. — Что он сделал? Когда успел?

На самом деле мне, наверное, не стоит сейчас об этом, но я рассказываю. С самого начала, что когда сбегала от Баринова в первую брачную ночь — спрыгнула прямиком в номер Вадима. Потом — как он вывел меня из отеля — и папа с той стороны трубки тихо стонет от этого рассказа. Как подобрал меня сбежавшую из дому голышом. Как я от него сбежала с Маринкой. Как Вадим приставил ко мне охранника, и этот охранника сломал Баринову нос. Как Вадим же отвез меня в клинику, когда у меня сдали нервы.

Про суаре я молчу. Ибо… Ибо нет, это будет мое, тайное, папе об этом знать не обязательно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍