Сахар на дне - Маша Малиновская

— Привет, трудоголик! — Лиза вплывает с контейнером в нашу ординаторскую. — Может, хоть тут поедим вместе, а то времени совсем нет. Отстой!

— Да, заходи, конечно. Наши почти все в кафетерий ушли на обед, а мне надо закончить истории.

Копылова плюхается на диван и открывает свои припасы. У меня тоже сегодня полезная пища — яблоко и варёное яйцо. Ну, если честно, я просто не успела приготовить что-то более сытное, чтобы взять с собой.

Лизка аппетитно хрустит морковкой, рассказывая о своих пациентах, ну и о Миронове, конечно.

— Ты прикинь, он меня на кофе пригласил.

— Мм, а ты что? — грызу яблоко, не отрываясь от своих записей по пациенту.

— Ну а что я? Согласилась, конечно, — Лиза ослепительно улыбается. — Ну не прямо сразу…

Её прерывает громкий стук в дверь, от которого мы обе вздрагиваем. И не дождавшись разрешения, дверь распахивают. На пороге появляется мой сводный брат.

— Привет, — он быстрым шагом подходит ко мне. — Подпиши.

На стол передо мной ложится форменный бланк.

— Молодой человек! — первой отмирает Копылова. — Это ординаторская, и…

С абсолютно беспристрастным выражением Алексей подходит к Лизке и, ухватив её за локоть, спроваживает за дверь, что-то буркнув на прощание. А я так и сижу с открытым ртом, не зная, как на это реагировать.

— Подпиши, — Шевцов снова возвращается к моему столу.

Я опускаю глаза на бланк, который Алексей поверх всех документов положил мне на стол.

— Это… выписка? — смотрю удивлённо. — Но ты меньше недели провёл в госпитале. Я не могу её подписать.

— Можешь.

— Тем более, что твой основной врач — хирург. Палыч в жизни так быстро не выпишет пациента.

— Уже выписал, — Шевцов кивает на печать и подпись Герасимова, а я не верю своим глазам.

Не знаю, как Алексей убедил Степана Павловича спустя шесть дней после операции выписать его, но размашистая подпись и печать в выписном бланке являются неоспоримым фактом.

— Но что случилось? Почему ты так торопишься?

— Надо так.

— И это всё? — я складываю руки на груди, тем самым показывая, что не стоит мною помыкать. — Просто «так надо»? Ты ещё не оправился после травмы. И я не могу тебя выписать. Что ты делаешь?!

Моя профессиональная бравада, видимо, здорово утомила Алексея, потому что он, хмыкнув, отодвинул меня вместе с креслом и дёрнул ящик стола. Потом вытащил оттуда мою печать.

— Лёша!

Скрутив крышечку, сделал оттиск на своей выписке, а потом резко придвинул меня обратно и наклонился сверху, поставив ладони на столешницу с обеих сторон. Мне пришлось немного склониться к столу, чтобы не упираться ему макушкой в подбородок.

— Подписывай.

Он сказал это тихо, но только идиот бы не расслышал угрозу. Или идиотка. Такая, как я, например.

— Знаешь, — шиплю в ответ, — я могу позвать сейчас санитаров. Они тебя скрутят и привяжут к постели. А потом накачают успокоительным.

— Знаешь, — Шевцов наклоняется к самому моему уху, и от его голоса волной окатывает мурашками. — Я ведь потом тоже могу скрутить тебя, бестолочь, и привязать к постели. Только накачивать уже буду не успокоительным.

От такой недвусмысленной угрозы я вся вспыхиваю и просто каменею, не нахожусь, что ответить. Понимаю, что Шевцов не просто не изменился, он стал в разы хуже и опаснее. Раньше Лекс был своенравным циничным мальчишкой, а теперь передо мной взрослый мужчина, признающий только собственные границы. И где они в его понимании — я понятия не имею. Он играет со мной сейчас как кот с мышью, готовый прихлопнуть в любой момент.

— Подписывай, — снова рычит сквозь зубы.

Дрожащими руками я хватаю ручку и быстро ставлю росчерк возле печати. Только бы он скорее выпустил меня из опасного плена своих рук и ушёл, чтобы я смогла спокойно вдохнуть. Маленькая девочка во мне снова хочет сбежать к себе в комнату, запереть двери на все замки и укрыться с головой одеялом.

— Спасибо, сестрёнка, — Шевцов выхватывает листок и улыбается как ни в чём не бывало, только смотрит так же зло.

— Ты должен будешь явиться через неделю для психиатрического освидетельствования.

Господи, ну почему мой голос так дрожит? Что же я за тряпка?

— Обязательно, — бросает Шевцов и скрывается за дверью.

Я закрываю глаза и роняю голову на стол. Это настоящий провал. Я позволила пациенту манипулировать мной. Да что там пациенту. Я снова позволила своему сводному брату указывать мне, распоряжаться собой так, как он того пожелает. Сделала всё, как он сказал. И как мне после этого чувствовать себя, как говорила мой психолог, уверенной и сильной хозяйкой своей жизни?

В дверь тихо проскальзывает Копылова с бледным лицом и так и не доеденной морковкой.

— Что это было? — поражённо выдыхает она.

— Мой подростковый кошмар, — стону, не поднимая головы.

— И это в него ты была влюблена?

Сердце отдаёт давно затаённой болью. Именно в него. Злого и жестокого, своенравного и решающего за всех и вся. И таким он и остался.

— Ты прости, я просто растерялась, — Лиза подходит ближе и кладёт мне руку на спину. — Всё произошло так внезапно. Он просто вытолкал меня и сказал, что если сунусь — шею свернёт. А потом и дверь захлопнул. Может, надо было кого-то позвать?

— Нет! — испуганно смотрю на подругу, вспомнив угрозу. — Пусть катится на все четыре стороны.