Мнемозина, или Алиби троеженца - Игорь Соколов

И все же я остался ночевать на квартире у Бориса.

То, что человек не становится приличнее оттого, что лжет – это понятно, но есть особенная ложь, ложь по обстоятельствам, ложь по принуждению.

Приблизительно с такими темными мыслями я лег спать, а в соседней комнате происходила бурная ночь.

Люба охала как сова, Борис мычал как бык, а диван звонко окликался натруженными пружинами. О, Господи, как все-таки уменьшаются в размерах люди, увиденные или услышанные нами в постелях!

– Да, она садомазохистка, – осенило меня, – ей необходимо собственное унижение, чтобы потом перевести его на своего мужа, и только таким путем она добивается своего мизерабельного счастья!

Да уж, мир человеческих связей парадоксален! Можно извиваться змеей, но эти вилы тебя все равно рано или поздно проткнут, и вдосталь отведают твоей крови! О, Боже, какое же все-таки животное – человек! Какое ничтожество!

Утром, когда Борис ушел на работу, Люба неожиданно снова попыталась обхватить губами мой фаллос, но я тут же грубо оттолкнул ее от себя.

Да уж, с голой женщиной исключительно опасно оставаться в одном помещении! Правда, я все же сумел на свое лицо натянуть равнодушную маску.

Тогда эта безумная женщина на моих глазах стала отчаянно мастурбировать себя руками, и с животным воем быстро закончила свое грешное дело.

Безумный рев с исторгнутой лавой позволил мне сравнить ее с вулканом.

Возможно, и у Земли точно также помрачается ум, и тогда она с безумным ревом исторгает из себя столько слепой ярости и гнева, что их порой бывает трудно отличить от самой любви.

После всего этого, я назвал Любу садомазохисткой, и она на удивление спокойно отнеслась к моим словам.

– Да, я садомазохистка, – согласилась она, – но среди приверженцев садомазохизма женщины составляют редкое исключение!

– Среди приверженцев любой религии всегда найдутся обманутые, – задумался я, – а ты все-таки бессовестная тварь! И как себя не оправдывай…

Она снова попыталась обхватила жадно губами мой фаллос, но я снова ее оттолкнул от себя. На этот раз она ударилась затылком о стену, и некоторое время лежала на полу без сознания.

Я уже не мог ни кричать, ни шевелиться, я с ужасом глядел на нее и думал, что, если она опять набросится на меня, и я вдруг не смогу воспротивиться этому, то она сможет выпотрошить меня до сердечного приступа, до обморока, до самой смерти!

Кровь сильно стучала в моих висках, а я с ненавистью глядел на безумную женщину, даже в своей временной отключке радующейся собственному безумию, и тому, что может быть даже мысленно наглоталась моих сперматозоидов!

– Я не женщина, а предисловие к Вечности, – засмеялась Люба, придя в сознание, и опять попыталась подойти ко мне, но я тут же ударил ее ладонью наотмашь по правой щеке и оставил ей заметный синяк под глазом.

– Дурак, – обиделась она, поглядев на себя в зеркало, – что я теперь Борьке скажу?!

– Не знаю, – вздохнул я, и, пошатываясь, вышел из комнаты.

– Давай я тебя хоть чем-нибудь накормлю?

Обыкновенная будничность ее голоса с обнаженным телом сливались в очень яркий контраст.

– Ну, накорми, – опять вздохнул я, и попытался хотя бы на какое-то мгновение себе представить, что там происходит с моими бедными женами.

Простота Любиного естества уже не обескураживала, а выглядела безобидной картинкой с выставки, да и сама жизнь настоятельно требовала наполнить желудок всякой всячиной, чтобы снова его очистить!

Солнце за окном говорило тоже о самых обыденных вещах. Заголосивший за стенкой Фима был самым ярким выразителем человеческого аппетита. Когда я вышел из туалета на кухню,

Люба уже жарила мне яичницу с цветной капустой, одной рукой держа Фиму, жадно сосущего ее грудь, и этот образ почему-то сразу же слился у меня в голове с образом Любы сосущей мой фаллос.

Все всё сосут, все люди поистине дети, и как дети нуждаются в пище, и из пищи выходит вся человеческая доброта, порою лишая смысла даже самых глубоких мудрецов!