Ненавижу тебя любить - Анна Веммер

Твою мать. Мне хочется выругаться громко и с чувством, потому что стон — совсем не плод воспаленной фантазии. Открывая дверь, я вижу, как поскальзывается Вишенка и крепко прикладывается затылком о ступеньку, а потом морщится и тихо стонет.

— Ксюха! — рычу не то от досады, что сорвался быстрый секс на заднем сидении машины, не то от злости, потому что в районе солнечного сплетения возникает тревога. — У тебя вообще сапоги зимние?! Какого хрена ты на них катаешься?! Какого, блядь, они тут крыльцо не чистят?

Осторожно поднимаю ее, осматриваю затылок.

— Шишка будет. Плохо? Тошнит? Сознание как? Кто я, помнишь?

Вот сейчас потеряет память от удара… совру, что мы все еще женаты, привезу домой, устрою бурную ночь, заставлю ее поверить, что я — единственный мужчина, который имеет право к ней прикасаться. И не позволю ни единой мысли против этой истины пробраться в хорошенькую вишневую головку.

— Помню, — морщится Ксюха.

Жаль.

— Сейчас вызову скорую.

— Вот еще! Не смей! Со мной все нормально, я просто шлепнулась на задницу.

— Ух, как мы выражаемся. Нет, милая моя, ты затылком приложилась. Тошнит? Кружится?

— Нет.

— Сотряс поди будет.

— Да ничего не будет, синяк только. Не надо скорую. Я в порядке. Приложу холодное и все.

— Идем в машину. Заберу Машу и отвезем тебя домой.

— Пусть играет…

— Да хватит уже, наигралась. Я больше не могу, я жрать хочу. Тихо, спокойно… я тебя держу. Давай без акробатических этюдов.

— А ты зачем вышел?

— Трахнуть тебя хотел.

Она давится воздухом и смотрит так, словно я признался в симпатии к няню, чтоб он был здоров.

— Что? Тебя это удивляет? Решил затащить тебя в машину и там поразвлечься. Только не говори, будто не заметила, что я тебя хочу. Или что не ожидала от меня такого.

— Я вообще молчу.

Мы идем к стоянке, я крепко держу бывшую за руку, не забывая поглядывать на нее в попытке оценить состояние. Слегка бледная, растрепанная, рога где-то потеряла, но, кажется, сотрясения нет, во всяком случае, сильного. Мне тоже не хочется везти ее в больницу, терпеть их не могу. Место действия почти всех моих кошмаров — больница.

— Знаешь, меня по-всякому обламывали. Но головой еще никто не бился.

— Гораздо лучше, если девушка ударилась головой, чем ударила по яйцам, правда?

— Мамочка, я вас боюсь, — усмехаюсь я.

А потом смотрю на нее и чувствую вдруг то, что уже давным-давно не чувствовал. Слабый теплый огонек. Почему-то в свете фонаря, на заснеженной пустой парковке, бедная побитая Ксюха выглядит особенно сексуально. Сидит на переднем пассажирском, смотрит на меня — и на улице минус, а все равно почему-то тепло.

— Болит?

— Болит.

— В больницу поедем.

— Нет. Домой.

— Тогда мы остаемся у тебя.

— Что? У тебя дома нет?! Никольский, ты невыносим! У меня негде спать.

— Ты спишь на полу?

— Нет, но…

— У тебя нет дивана?

— Он односпальный!

— Тогда поехали в больницу.

— Вова-а-а…

— Что? — Я смотрю на нее так, как смотрю на дочь, когда она упрямится. — Ты ударилась головой. Вариантов у тебя два. Либо ехать в больницу либо домой, но под присмотром. Хочешь, чтобы я вызвал твоего айболита? Нет уж, я тут подумал и решил, что раз благородства с роду не было, нефиг в тридцать с хвостиком его искать.

— Нифига себе хвостик!

Протягиваю руку, поддавшись порыву, и убираю с ее лица непослушную прядку вишневых волос.

— Чем больше размер хвостика, тем разнообразнее опыт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она заливается краской и дуется, а мне пора за Машкой, хоть и не хочется оставлять ее здесь одну. Глупая паранойя, машину не запрешь, охранника я отпустил, и вроде бы территория сада закрыта от посторонних, а все равно многолетние инстинкты не дают спокойно жить.

Удивительно, но дочь совсем не протестует, когда я забираю ее прямо из-под елки. Вместе с Женей мы быстро одеваем Машку, забираем ворох призов и подарков, спортивную сумку с платьем и прочей ерундой, и идем к машинам. Я — к своей, а Женя к такси, которое тоже входит в его контракт.

А все же многое изменилось. Раньше я скорее сожрал бы бумажник, чем нанял на должность няни гея, но оставшись отцом-одиночкой вдруг понял, что за воротами не стоит толпа умных образованных и адекватных нянь, жаждущих день и ночь сидеть с ребенком. И одна будет шариться по шкафам в поисках чем бы поживиться, вторая будет больше думать о хозяйской постели, чем о ребенке, третья вылетит с треском за то, что кричала на ребенка так, словно она не рассыпала бисер, а сожгла по меньшей мере сарай в саду, а четвертая просто пообещает выйти на сутки и пропадет, из-за чего я пропущу рейс, встречу и выгодный контракт полетит к чертовой матери.

Короче, Женя — находка. И Машка обожает его с первого дня работы. Приходится мириться и воспитывать в себе понимание.

Когда мы подходим к машине, и я открываю багажник, чтобы поставить сумку, замечаю, как резко выпрямляется на сидении Ксюха и захлопывается крышка бардачка. Невольно губы растягиваются в улыбке. Я знаю, что она там нашла. Сажаю Машку в кресло, пристегиваю и возвращаюсь за руль.

Лицо у Вишни сейчас в тон к волосам, а щеки красные совсем не от мороза.

— Что тебя так смутило? — спрашиваю я. — Здоровый мужик возит в бардачке презервативы.

— Вова! — шикает она, оборачиваясь на Машу.

— Она в наушниках, слушает спектакль. Так что?

— Я просто искала салфетки, чтобы вытереть грязь с руки.

— И салфетки там тоже есть.

Пожалуй, меньше всего Ксюше сейчас хочется искать что-то, но вредность берет свое. Избегая на меня смотреть, она копается в бардачке и наконец, находит упаковку влажных салфеток.

— Я собирался ими воспользоваться с тобой, если интересно.