Ненавижу тебя любить - Анна Веммер

Ксюша

В последний раз я ждала Нового Года с таким же нетерпением давно в детстве. Еще когда праздники были праздниками: семейными, уютными. Тогда папа не был богат, обличен властью, и мы просто праздновали. Ставили елку, мама готовила кучу салатов, папа привозил с работы коньяк, подаренный коллегами или партнерами. Мне доставалось детское шампанское, и я была счастлива.

Потом как-то незаметно пришел старший школьный возраст, а вместе с ним и достаток. Папа покупал мне путевки в разные страны, снимал нам с друзьями коттеджи и номера в хороших отелях с шикарными программами. Мой фотоальбом тех времен напоминает светскую хронику: роскошные платья, изысканные интерьеры. Красиво, дорого, весело, но вот уют и тихое счастье ушли.

Потом студенчество, и уж там я поняла, что либо праздную вместе со всеми и имею друзей, либо все празднуют за мой счет, но при этом снисходительно посмеиваются над богатенькой девочкой. Люди не любят чужого превосходства, особенно когда оно не заработано трудом, а получено от родителей. Я и так слишком отличалась от однокурсников, поэтому пресекла все отцовские попытки завоевать мой авторитет деньгами.

И не жалею: у меня появилась Верка.

А еще были праздники в статусе сначала девушки, а затем и жены Никольского. И один новый год во время развода, который я даже не хочу вспоминать. А первые несколько новых годов с Вовой были клевыми. И тот, что в Таиланде, и в Швейцарии с не очень дружным семейством Никольских (тогда Даня познакомился с какой-то молодежью, набухался в баре по поддельным документам и развлекался тем, что переставлял мелкие двухместные европейские машинки с улицы на улицу, а сам новый год встречал в отделении полиции). И даже когда мы застряли в аэропорту Праги в аккурат тридцать первого, в ночь, вместо шампанского пили кока-колу, закусывая сэндвичами, я была, пожалуй, даже счастлива.

А сейчас я собираюсь, чтобы встретить Новый Год с дочерью. В небольшой дорожной сумке красивое платье, книга, чтобы не скучать, когда дочь уснет, подарок для Машки — 3D ручка, и несколько комплектов домашней одежды для себя, чтобы не мотаться в квартиру и все три дня провести с Машей.

А на улице метет так, словно декабрь в последний день решил отыграться за все предыдущие. Видимость — метров десять, не больше. На такси у меня уходят почти час ожидания и кругленькая сумма. Мы едем мучительно медленно и когда наконец показывается знакомый шлагбаум поселка, я с облегчением выхожу на улицу. Можно позвонить в дом Никольского и попросить впустить такси на территорию, но мне хочется пройтись. За десять минут, что я иду против ветра к дому, вся шуба покрывается одеялом из снега.

Экономка уже ушла, из прислуги только дежурная охрана в отдельном домике. Смотрю на часы: Вова еще должен быть дома, а возможно и няня… то есть, нянь сейчас с Машкой. Я машу охране, и те открывают для меня дверь дома. Так приятно, наконец, ступить в тепло, где вкусно пахнет мандаринами и корицей. Наверное, экономка напекла имбирных пряников и сделала мандариновый пунш, Маша его обожает. Да и я бы сейчас не отказалась.

Убираю одежду в гардеробную и понимаю, что забыла обувь. У меня нет даже шлепок. Хотя полы в доме теплые, ходить без обуви я настолько не привыкла, что чувствую себя неуютно.

Огромная елка стоит в гостиной. Сейчас комната больше напоминает европейскую интерьерную студию: идеально выверенная по цветам и композиции, с камином, светящимися фигурками оленей, коробками с бантами на полу. Красиво и празднично, только немного грустно, потому что раньше эту елку наряжали мы с Машкой. Получалось не всегда гармонично, немного безумно, но как же мы веселились! А сейчас шарики висят стройными рядами, гирлянда сияет мягким теплым светом, елка производит впечатление не праздничного дерева, а арт-объекта.

Вова сидит на диване, с ноутбуком, в наушниках смотрит какую-то презентацию.

— Привет, — говорю я.

— Привет.

С кухни разносится громогласное «Как упоительны в России вечера-а-а». Удивленно смотрю на бывшего, и он поясняет:

— Это папа.

— А что он там делает?

Что вообще Никольский-старший делает в России на Новый год? Хотя у него теперь Настя… оставить ее и свалить праздновать было бы жестоко.

— Варит сгущенку.

— Что делает?

— Варит сгущенку. Выпросил большую кастрюлю, загрузил туда три банки сгущенки и ждет, когда она превратится в амброзию.

— Он что, разорился? И не может купить уже вареную?

На что Вова смеется и поясняет:

— Его Марьиванна снова послала. Он к ней подкатил с предложением встретить Новый год у моря, а она ему выкатила тираду, что он задолбал пытаться ее купить, что он жизни не знает, что ее мама в детстве сгущенку варила и по ложечке в выходные лакомиться разрешала, пока он страну разворовывал. Ну и в общем папа поклялся, что лично сварит сгущенку, снимет на видео и тогда Марьиванна согласится сделать из нее «муравейник» и сожрать с ним под елкой.

— А почему он делает это в твоем доме?

— Потому что в его экономка осталась с Настей и не разрешила издеваться над ее кастрюлями. Полагаю, она невысокого мнения о папиных кулинарных талантах.

— Почему ты еще здесь? — спрашиваю я. — Ты не похож на человека, у которого через четыре часа самолет.

— Погода не летная. Замело всех. Как прекратится этот пиздец, позвонят, поеду.

— А… — Я лишаюсь дара речи. — То есть, ты останешься здесь на Новый год?

— Надеюсь все же улететь, пусть и в ночи. Не может же эта метель длиться вечно.

Я пожимаю плечами и онемевшими от холода пальцами начинаю расстегивать толстовку, ибо в доме в ней жарко, как вдруг дом содрогается от громкого резкого хлопка. Невольно я начинаю хихикать.

— Что за… — Вова отставляет ноутбук и поднимается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍