Его ошибка - Тина Рамм

Я просыпаюсь от солнечных лучей, которые безжалостно слепят мне глаза. Несколько секунд смотрю в потолок, под разгоняющиеся удары сердца вспоминаю события прошлой ночи. Мне становится ужасно стыдно от того, как я вчера желала его, как мое собственное тело предавало меня, поддаваясь его приказаниям. Рано или поздно я надоем ему и он избавиться от меня. Остается только дождаться этого момента.

После душа я надеваю комплект: голубая футболка и белые велосипедки. Подойдя к двери я решаюсь постучать. Тишина. Потом еще раз. Снова тишина. Поворачивая ручку, я понимаю, дверь не заперта. Что за сюрприз…

Я медленно спускаюсь вниз, прислушиваясь к мужским голосам, которые становятся более громкими с каждым шагом. В гостиной сидит Мэт и еще какой-то незнакомый мне парень, они смотрели какую-то передачу и что-то бурно обсуждали. Повернув на кухню, я долго не решаюсь зайти. Заглянув в комнату, я к своему удивлению вижу Адама, сидящего за столом. Он медленно подносит кружку к своему рту, отпивает и одновременно слушает рассказ Марии Герасимовны. Женщина как всегда готовит что-то невероятно аппетитное. Я впервые за все время вижу Адама таким… домашним. На нем серые спортивные штаны и белая футболка. Волосы слегка растрепаны от сна. От него веет непривычной для него теплотой.

Заметив меня, черты его лица становятся жестче, он окидывает меня презрительным взглядом, осматривая с ног до головы.

— Доброе утро, — говорю я, немного нервничая. — Можно мне кофе?

Пока Мария Герасимовна готовит кофе, я присаживаюсь напротив Адама и решаюсь посмотреть на него. Он смотрит в окно, о чем-то увлеченно думая. Я пристально осматриваю его. Едва заметная щетина придает ему еще более мужественный вид. В его серых глазах таиться какая-то недосказанность, жестокость и непокорность. Он резко переводит взгляд на меня, от чего я вздрагиваю.

— Спасибо за завтрак, — Адам встает из-за стола и подходит к старушке. — Мне пора.

Спустя некоторое время Адам, одетый в черную рубашку и такого же цвета брюки, переговаривает с парнями, которые сидели в гостиной, и они вместе выходят из дома.

— Мария Герасимовна, можно вам задать весьма личный вопрос?

Женщина кивает, продолжая месить тесто.

— Кем вам приходиться Адам? — я медленно отпиваю ароматного кофе с белой пенкой.

— Ох, милая, это очень долгая и запутанная история…

— Я никуда не тороплюсь, — мне действительно интересно узнать хоть что-то про моего мучителя.

Она поворачивается, наливает себе стакан сока и присаживается рядом.

— У Адама было очень тяжелое детство. Его отец сильно пил, практически нигде не работал. Мать с трудом сводила концы с концами. Адаму приходилось помогать бедной, больной матери с хозяйством и с воспитанием младшего брата, — Мария Герасимовна глубоко вздохнула и направила свой взгляд в стену. — Каждый раз, когда отец выпивал, Адам видел, как он избивал мать. А когда Адаму было 14 лет, его мать скончалась от сердечного приступа. С тех пор мальчику пришлось рано повзрослеть и в одиночку воспитывать младшего брата. Их бабушка, моя старшая сестра, давно скончалась, и я приютила этих бедных, несчастных деток. — По морщинистой щеке женщины скатилась одинокая слеза, ее губы подрагивали, и морщинок в уголках глаз стало гораздо больше. — Своих деток Бог мне не дал, и Адам с Марком стали мне родными. Адам со смертью матери сильно изменился: стал черствым и бесчувственным. В смерти матери он винил отца и все ждал момента, когда сможет отомстить ему.

В комнате повисла невыносимо тяжелая пауза.

— Марк не так давно попал в ужасную автокатастрофу, врачи буквально собирали его по частям. После многочисленных операций он пришел в сознание и это был самый радостный день для меня и Адама, но нашему счастью было не суждено продлиться долго. Марку внезапно стало плохо и врачи кое-как смогли откачать его. И вот уже второй месяц Марк находиться в коме. — Женщина закрыла лицо руками и до меня доносились ее тихие всхлипы.

— Простите… Я не знала, что это очень тяжелая тема для вас, — я нарушила паузу, которая повисла между нами.

— Ничего, — Мария Герасимовна с улыбкой вытерла слезы. — На старость лет я стала очень ранимой.