Память тела - Михаил Наумович Эпштейн

Наконец, накануне их годовщины, прямо сказала ему, что собирается уходить.

– Но почему? – страшно удивился он. – Ведь всё хорошо!

– Не могу тебе объяснить. Как и ты не можешь мне объяснить, как относишься ко мне. Раз мы оба не можем, значит пришла пора.

– Что значит: как я отношусь? Ты что, не видишь?

– Спать со мной каждый день ещё не значит выражать отношение.

– Ещё как значит! Я всем делюсь с тобой, ничего от тебя не скрываю.

– Вот о том и речь. Ничего не скрываешь, откровенен даже в том, что не любишь меня.

– С чего ты это взяла?

– А с чего я могу думать иначе? Если бы любил, поделился бы.

– Тебе что, нужны слова? Ты что, сама не видишь? Во всём, во всём! А слова только пустая оболочка и ничего не значат.

– Для тебя, наверно, много значат, если ты боишься их произнести. В общем, для меня всё кончено.

Он, видимо, думал, что для неё это только отговорка. Что она завела себе кого-то. Или он ей просто надоел.

Он стоял перед ней молча. И вдруг у него на глазах выступили слёзы. Он просто стоял пред ней и плакал.

– Что с тобой? – Она встревожилась. – Что ты молчишь? Тебе нехорошо? Ну скажи хоть что-нибудь! Скажи, чтобы я могла уйти со спокойной совестью.

У него что-то корчилось внутри, на лице выступила жалкая, кривая усмешка, хлынул поток слёз, и, давясь всхлипами, он вдруг вытолкнул из себя:

– Не уходи, лапочка.

И тяжело выдохнул, выдирая кляп изо рта:

– Я тебя люблю.

Через несколько дней она позвонила подруге, чтобы поделиться радостью – и грустью. Признался в любви, но перестал зажигать свет в спальне. И вообще ведёт себя нервно и депрессивно. Подруга её огорошила:

– Не буду скрывать: он мне вчера звонил. Вы же через меня познакомились, он мне доверяет. И всю эту историю рассказал с другого конца. Про то, как ему стало трудно с тобой, как ты ему отказывала… и превратила жизнь в проверку. «Всё время чего-то выжидает и выпытывает». Я его так поняла: когда он ничего не говорит, то чувствует, что любит. А когда говорит, что любит, ничего не чувствует, даже наоборот… Он в конце концов сдался, но ему хреново. Сломался. Надломленный мужик – тяжёлый случай.

– Господи! Что же теперь делать?

– Не знаю. Может быть, лучше расстаться? Но это никогда не поздно.

– А ты что бы сделала на моём месте?

– Я на твоём месте никогда не была. Мне такие твёрдые мужики не нравятся. Я люблю мягких и неломающихся.

Через месяц они разъехались.

Худлит, или Внутренняя женщина

Это была самая худенькая женщина на моей памяти. Я пригласил её к себе домой как редактора посмотреть одну рукопись, а вообще она работала в издательстве и, как говорили, славилась своим твёрдым, властным характером. Среди маленьких женщин тоже встречаются Наполеоны.

Мы посидели над рукописью, договорились о правке, об издательских сроках. Больше вроде бы ничего не подразумевалось, но она не торопилась прощаться. Минута прошла в ожидании и некотором недоумении. Я вежливо предложил ей выпить кофе, а когда мы сели за стол, увидел её задумчивое лицо и спросил, не откажется ли она от бокала вина, чтобы отметить нашу договорённость. Неожиданно она согласилась. Я разлил крепкий сладкий ликёр. И потом уже всё замутилось и поехало само собой к ожидаемой и всё-таки неожиданной развязке. Она начала рассказывать что-то доверительное о себе, o своём полувосточном происхождении, о своих художественных вкусах, наклонилась близко к моему лицу. Я в знак дружеской отзывчивости положил ей руку на острое колено. Она положила руку на мою ладонь и ещё крепче прижала её к своему колену. После этого мне оставалось только заскользить рукой выше и поцеловать её в щёку. Она ответила влажным поцелуем в губы. Я привстал, обнял её за тонкую талию – на это хватило бы и полруки – и повлёк в спальню. Когда она разделась, то сразу же нырнула в постель, прикрывшись одеялом. Я распластался рядом с ней, но уже через несколько минут откинул одеяло. Началось чудо под названием твердь и хлябь.

Эта женщина была твёрдая – не скажу, как скала, но как древесная кора. О неё можно было ободраться. Ключицы, локти, колени – всё из неё остро выпирало. Даже плечи и бёдра были костлявые, а волосы – чёрные и жёсткие, как густая проволока. Когда я проводил рукой по её груди, я чувствовал только шершавое касание сосков – маленьких зёрнышек, остро щекотавших мою ладонь. Когда она садилась, грудки собирались в маленькие бугорки, которые разглаживались, когда она лежала. У неё был маленький, но удивительно живой и влажный рот, который втягивал мой язык до своей гортани. Она творила с ним чудеса, дразнила извивами своего языка, оплетала, отвечала ударом на удар, – наши языки сплетались, как тела в припадке любовного безумия.

Кроме рта, во всей этой худобе, в этом пустынном пейзаже был ещё только один оазис. И оба они били гейзерами, в них фонтанировала фантастически изобильная жизнь. Поскольку в отсутствие пышных форм мне было особенно нечем занять руки, я быстро перешёл «к делу» и погрузился в глубину этой женщины. И скоро понял, что всё остальное – это лишь украшения у главного входа; а если в него войти, то всё, что обычно ценится в женской внешности, становится почти излишним. Жизнь происходит в том тесном пространстве, которое и делает её женщиной, – в этих сводах, ущельях… Вся сочность, мускулистость, упругость этого тела, отступив снаружи, сосредоточилась внутри. Она вертела мною, закруживала до обморока, заманивала в ту глубину, где плескались подземные озёра, а потом выталкивала и не впускала в себя, заряжая новой силой. Там не было ничего вялого, инертного – только мускулистая игра, непрерывные качели-карусели. И это не было механической работой, ничуть, – это был очаг того огня, который пылал во всём её существе. Я начал понимать, что женственность – это не субстанция и даже не форма, а энергия, и в маленьком теле она ещё больше накалена: не разлита вовне, а сжата в шаровую молнию.

Когда я познал её изнутри, то иначе стал и осязать снаружи. Именно в своей остроте и колючести, чистой структурности, можно сказать, бесплотности, это тело стало меня возбуждать. Как маленький буравчик, оно бурило меня насквозь. Все мои вкусы и пристрастия вдруг перевернулись. Женщина должна быть таким сжатым мускулом, который распирает мужское тело в то же самое время, когда