Тот, кто меня купил - Алекс Чер

И крыть особо нечем, но жаловаться не хочу. Во мне уже нет кипящей обиды и беспомощных слёз. Выгорело по дороге.

— Охо-хо… дура я старая. Думала: порядочный мужчина. Старше. Нагулялся. Любить будет да лелеять. Пылинки сдувать. А он, смотрю, урод. И в университет тебя пускает, и небось дома катается, как на самокате. Издевается ещё. Знала бы — век ему согласия моего не видать. А то пришёл, перья распустил. А я и повелась.

Я не хочу говорить на эту тему, но, видимо, тётка только ради того, чтобы сунуть нос в наши отношения, и позвала меня.

— Тёть Аль, а здоровье ваше как? Лекарство принимаете?

— Ползу медленно на кладбище, какое там здоровье, — отмахивается она. А потом набирает полную грудь воздуха и бубухает то, что хотела, наверное, сказать сразу, да не смогла без предварительных прелюдий: — Грех на мне, племяшка. Я ведь продала тебя этому Гинцу.

— Что значит продала? — не сразу отхожу от ступора, в который впадаю при её словах. К горлу подступает тошнота, голова кружится.

— А то и значит, — прячет тётка глаза. — Бес попутал. Как увидела, что он из карманов деньжищи достаёт, так планка и упала у меня. Жадность сгубила. Говорит, мы ж почти семья. Помогите, Алевтина Витольдовна. А я и поддалась. Деньги поганые его взяла. Думаю, ну, вот, дождалась. На старость лет и тётке от тебя польза какая будет. Ты уж не сердись.

Она суетливо вскакивает, катится к серванту, роется там между хрустальными ладьями, бокалами, супницей под гжель и возвращается, неся на ладонях деньги.

— Вот. Взять взяла, а использовать так и не решилась. Не смогла, что ли. Точнее, тиснула немного оттуда да положила назад, когда зарплату получила.

Я смотрю на её руки с ужасом. Для меня она не купюры держит, а бомбу с часовым механизмом. Я даже слышу, как тикает время, убегая шустрой змейкой по пескам моего краха. Он просто меня купил. Как вещь. Как колбасу в магазине. Попросил тётку посодействовать, чтобы надавила, припугнула.

— Я чего хотела, Тай, — заискивающе заглядывает в глаза тётка. — Ты б ему их отдала, а? Ну их, деньжищи эти. И уму, ни сердцу. Лучше копейки считать, чем соблазн такой. Я тебя пристроить хотела. А это… алчность всё, проклятущая. Как взяла, так покоя нет. Всё чудится, шуршит кто-то за дверью, шагами лестничную площадку меряет. Я в глазок видела — большой такой. Шастает.

Глаза у тётки стают совсем дикие, и я по-настоящему пугаюсь. Но это только миг. Через короткое мгновение тётка становится прежней.

— Отдай от греха подальше. А так с меня взять нечего. И ты это. Если совсем худо будет, вертайся. Приму. Куда ж я денусь. Одна ты у меня родная. Никого не осталось. Хоть стакан воды подашь, если совсем худо будет.

Какая-то она жалкая. Может, действительно одиночество давит? Вот же: со света сживала, душила за каждую копейку, а сейчас стоит, деньги суёт, и руки у неё ходуном ходят.

— Хорошо, — решаюсь. — Я отдам деньги Эдгару.

По лицу тётки проходит судорога облегчения. Кажется, такой довольной я её сто лет не видела.

— Тая! — окликает она меня на пороге. — Если что, возвращайся, — напоминает. — А если нормально всё, то хоть заглядывай иногда.

Я киваю и выхожу за дверь. Двое из ларца верно ждут меня. У меня двойственные чувства от этой поездки и встречи. С одной стороны, кажется, что тётка не лжёт. С другой — что-то не вяжется вот этот подавленный, растерянный образ с моей боевой, въедливой, как короста, тётушкой.