Любимая учительница - Мария Зайцева

Как бы там ни было дальше, я буду сопротивляться!

Тут он моргнул, в глазах появилось осознание ситуации, затем мелькнуло что-то вроде… Стыда? Да нет, показалось! Потому что в следующее мгновение вернулся привычный насмешливо-острый взгляд, он выпрямился, провел пальцами по губе, посмотрел на кровь, усмехнулся.

— Бля, лет пять уже удар не пропускал, а так, чтоб до крови… Уделала ты меня, Татьяна Викторовна…

— Не… Смейте… Больше… Никогда… Без… Разрешения…

Я выдыхала слова по-одному, восстанавливая дыхание, и только потом уже поняла, что сказала.

Без разрешения? Это как это я так?

— О как… — Глеб сделал маленький шажок ко мне, но замер, потому что я опять подняла свое оружие, примирительно поднял руки, — ну прости, Татьян Викторовна. Не сдержался. Очень уж ты… Вкусная.

— Уходите! Не желаю с вами разговаривать в таком ключе!

Я указала дрожащей рукой на дверь, сознавая, насколько смешно это выглядит. Этакая взъерошенная собачонка, тявкающая на большого грозного пса.

К моему удивлению и облегчению, Глеб послушно развернулся и пошел к двери.

Я напряженно ждала, когда он выйдет за порог, с трудом сдерживая дрожь в ногах и зная, что, стоит ему закрыть дверь, я сразу же упаду от перевозбуждения и страха.

Глеб взялся за ручку и внезапно развернулся ко мне, улыбаясь в своей привычной развязно-очаровательной манере:

- Слышь, Татьяна Викторовна, а если разрешишь?

— Никогда! — прохрипела я из последних сил, — убирайся!

Он покачал головой и вышел, аккуратно затворив дверь.

И в ту же секунду я покачнулась и упала на удачно нашаренный за спиной стул.

Руки и ноги тряслись, сердце вырывалось из груди, пугая неровным бешеным стуком, дыхание никак не хотело приходить в норму.

Я с недоумением посмотрела на все еще находящуюуся в моих руках папку, уронила ее на пол. Вздрогнула от резкого стука, приходя в себя.

Провела пальцами по лицу, волосам, пытаясь на автомате привести себя в порядок. Губы обожгло болью.

Искусал, сволочь. Тело отозвалось тянущей болью. В тех местах, где держал, как железными прутами сжимал, и, неожиданно, в тех местах, куда, может, хотел, но не добрался. И это был неприятный сюрприз. Как и, собственно, самовольное поведение моего тела, которому отчего-то понравилось то, что с ним сделали. Предательство какое!

Я рассмеялась. Ну надо же! Отделяю себя от своего организма! Вот так и наступает шизофрения…

Я смеялась и смеялась, пока смех не перешел в слезы, невозможно удивившие меня.

Я остановилась, с недоумением стерла со щек влагу, посмотрела на пальцы.

— Тань, ну сколько тебя ждать! — Юрка ввалился бесцеремонно, громко отчитывая меня за задержку.

Я перевела взгляд на него и опять засмеялась. Так и сидела, смеясь, а по щекам текли слезы. Юрка, не на шутку перепугавшись, запрыгал вокруг меня, как кузнечик, попеременно предлагая то таблеточку, то водичку, то врача, то домой, то полежать, то подышать, то выпить.

Наконец, я угомонилась. И то только тогда, когда он просто уселся на стул и, усадив меня на колени, обнял и прижал к себе.

— Тань, ну что ты, — тихо шептал он, шевеля теплым дыханием пряди волос у виска, — ну что за истерика? Напугала меня… Давай, знаешь, хрен с ним, институтом… Посиди дома, на больничном. А хочешь, совсем уволься.

— Конечно… На что я жить буду… Квартиру снимать… — всхлипывая, прогундосила я.

— Ко мне переезжай, давно уже говорю, поживешь, выдохнешь… А потом другую работу найдем…

Ну конечно… Сначала к нему переедь, а потом — раз! — и Таня замужем. И вся семья счастлива, все довольны, больше всех новоиспеченный муж… А потом, глядишь, еще и ребенка родить уговорит. Чтоб прабабушка дождалась праправнука…

Нет уж. Я сама как-нибудь. Да и ему надо бы уже во всем честно признаться, хватит родню за нос водить.

Но это так, во мне позднее воинственное зажигание проснулось. И направилось не на того, на кого следует.

Надо было с таким настроем наглеца этого длиннорукого лупить. А то, что это такое — два раза папкой по дурной крепкой башке!

Я не стала признаваться Юрику в том, что произошло. А то с него станется пойти разбираться. Побьют еще. Нет, мой друг, конечно, сам не промах, а уж смелости на десятерых хватит, но лучше не провоцировать.

К тому же, не беспомощная я овечка. Разберусь сама со всякими наглыми студентами, с крепкими руками и нахальными глазами.