Одна жажда на двоих - Ева Ночь

Она появилась тогда, когда Влад и не ждал. Снова выплыла из тьмы. Выскочила неожиданно, как чёрт из табакерки.

От их первой встречи несколько месяцев прошло, наверное. Но он её не забыл, нет. Сразу узнал. Хоть в этот раз она была другая.

Изысканное платье. Красиво уложенные на затылке волосы. Но всё тот же взгляд и пухлый рот. И запах. Её запах, который ему не спутать ни с чем, хоть она и попыталась спрятать его под шлейфом дорогого изысканного парфюма.

— Будешь так пялиться, Астафьев, оторву яйца, — привёл его в чувство хриплый голос Кирпича.

Антон Васильевич Кирпичников по прозвищу Кирпич — его бизнес-партнёр. Криминальный авторитет в прошлом (а может, и не в прошлом, но Влад старался на таких вещах не зацикливаться), нынче ворочал капиталами, как лесоруб с бензопилой, — брёвнами.

В тот день у них состоялась встреча в помпезном ресторане, где они собрались о делах поговорить и заодно оттянуться.

Кирпич упирался и присматривался. Влад напирал и хотел доломать этого доблестного потомка столичных трущоб и дремучих медведей из сибирских лесов.

Весь его деловой настрой пошёл по пизде, когда из глубин ресторана выплыла та самая незнакомка.

Да, он пялился. А она делала вид, что ничего не замечает. Скромная невинность, упакованная в стильный шик очень дорогой игрушки. Она любовница Кирпича?..

Впервые Влад почувствовал, что готов убивать. Похерить договорённости, давшиеся ему кровью и потом, ценой неимоверных уламываний и всяческих ухищрений. Хуже всего было то, что за ним стояли люди. Стефан, что разработал гениальный план по укрощению этого бугая.

Владу досталась роль буфера — как всегда. Как самому контактному. Стефан для этой роли не годился — не тот характер. И вот «сделка века» повисла на волоске.

— Что, хороша? — прицокнул языком Кирпич и сладко закатил маленькие глазки серо-буро-поцарапанного цвета. — Присаживайся, Лина, не стесняйся.

Девушка скользнула на стул напротив. Села рядом с Кирпичом. Скромно смотрела в стол. На щеках её играл лёгкий румянец, который вполне можно было принять за смущение и скромность. Только Влад знал, какая она на самом деле. Поэтому не верил этому театру одного актёра, хотя, стоит признаться, фальши не почувствовал.

— Это дочь моя, — прохрипел Кирпич, наваливаясь мощной грудью на стол. — Поэтому пялиться не моги. Не разрешаю пока что. Нежный цветок, хе-хе, — зашёлся он в хриплом смехе, больше напоминающем предсмертные хрипы тяжелобольного астматика.

Влад моргнул. Насколько он знал, у Кирпичникова было пять жён и ни одного ребёнка. Его агентура донесла: Кирпич прошёл процедуру вазэктомии, чтобы спокойно трахаться и не иметь последствий, не возиться с наследниками и чтобы они не срались после его смерти, деля наследство.

— Что? Завис? — одёрнул Кирпич Влада. — Охуел, да? Я сам в шоке, если честно.

Он снова ржёт, отхаркиваясь и задыхаясь. А Влад переводит взгляд с Антона Васильевича на незнакомку. Точнее, Лину. Если Кирпич и участвовал в её зачатии, то, хвала всем богам, на девушке это не отразилось: ей, видимо, достались лучшие гены.

— Волконская! — произносит Кирпич с гордостью. — Княгиня! — прихлопывает с радостью по столу. В голосе его и смех, и восхищение. — Или графиня — хер их благородных поймёшь. А может, и не благородные, но зато какая фамилия, какой павлиний хвост! Лучше, канешн, быть Волконской, чем Кирпичниковой. Но мне похер, однохуйственно, можно сказать. Девка, всё равно замуж выйдет, фамилию сменит. Зато кровь. Я только сейчас понимаю, что это такое, блядь. А до этого не доходило, прикинь? И прикинь, как ей повезло, графине этой, мамке её? Прям пиздец как вштырило-то. Засадил ей пару раз по молодости, презерватив порвался, бляха. И вот — распишитесь и получите! Дочь! Писюха моя! А я и знать не знал, прикинь?

Влада коробило, что этот мудозвон сидел и бахвалился, вываливая историю появления дочери на свет пусть и одному слушателю.

Влад знал: он вызывает доверие. Не раз и не два при нём каялись, трепали языками, рассказывали тайны или пиздели по пьяни такие вещи, которые под пистолетным дулом не всегда выдавали.

Обаятельный сукин сын — так нередко говорили ему в лицо и с завистливым шёпотом величали за спиной.

И, может, болтливость Кирпича ему и на руку, но то, что он говорил о дочери вот так грязно, не стесняясь, словно великое дело совершил, внутри Влада заставляло всё протестовать.

Лина так и сидела, уткнувшись в тарелку и не поднимая глаз. Не ела. Руки её — тонкие, изящные, покоились на скатерти. Не сжимали ни нож, ни вилку. Абсолютное внешнее спокойствие. Разве что покорная поза и низко опущенная голова говорили о многом.