Эммануэль - Эммануэль Арсан

– Эммануэль мне верна: разве может часть изменить целому? Имы никогда не испытывали страха расставания.

– Как вы уверены в себе, – с некоторой горечью сказалаАнна-Мария, – Между вами существует, наверное, какой-то род телепатии,позволяющий не сомневаться?

– Этой телепатии столько же лет, сколько и человеку. Онаносит несколько высокопарное, но точное имя: взаимная любовь. Тот, кто можетсострадать другому, не может не обрадоваться его радости.

– Анна-Мария, душа моя, Жан ответил тебе на самый главныйвопрос, который ты ему все время задавала.

– Какой?

– Подумай, и ты догадаешься.

Однако Жан больше не открывал рта, и Анна-Мария смотреларассеянно на бесконечные мангровые заросли по обеим сторонам дороги. Накакое-то мгновение все трое словно погрузились в дремоту. И чтобы стряхнуть ссебя оцепенение, завороженность прошедшей беседой, юная итальянка решилаотчаянно протестовать против этой логики, на что, впрочем, ее спутник необратил внимания.

– Но тот, кто так живет, отчаянно рискует! Разве вы небоитесь, что другой мужчина увидит вашу жену обнаженной, что ее трогают,ложатся на нее. Неужели вам хочется…

Перекресток. Никаких указателей.

– Я думаю, мы должны повернуть вправо, – говорит Жан. Онрезко поворачивает, шины взвизгивают, и Анну-Марию со всей силой прижимает кнему. А он, будто не замечая смущения спутницы, продолжает прерванный разговор:

– Бдительность была бы лучше? Но когда ревнивый любовникупрятывает красоту под замок, у нее в руках оказывается отмычка. И потом, ядумаю, будь я трусом, я не мог бы понравиться Эммануэль. Малодушие, моядорогая, большая глупость. А кого я накажу, если из боязни, что кто-то увидитее обнаженной, стану постоянно прикрывать ее? Прежде всего – себя, лишившисьэтой красоты. Можно ли прятать то, что любишь? Вы сами, Анна-Мария, точнозаметили недавно, что Эммануэль любит свое тело, гордится им и потому такохотно демонстрирует его. Для меня нет ничего хуже, чем представить, каккакой-нибудь узник сует своим товарищам по тюрьме фотографии и объясняет ссияющим видом: «Вы только посмотрите, какая она уродина. Страшная, как стараяведьма. Я на ней только потому и женился, что с такой рожей она никогда несможет мне изменять».

– В ревности, конечно, есть что-то безумное. Но ее нельзяотделить от любви. Разве возможно не мучиться от того, что другой берет вашулюбимую женщину. Так какой же вы мужчина после этого!

– «О девы гнев, услада из услад, склоняюсь пред тобой», –насмешливо продекламировала Эммануэль.

– «Берет ее», – задумчиво сказал Жан, – язык любви такзыбок. Что берет мужчина, даря женщине самую большую радость? Он берет ее? Вкрайнем случае, он берет что-то из ее радости. А что он берет у меня?

– Он берет то, что она могла бы отдать вам.

– Есть какая-то мера, соотношение? И как установить нормуэтого, как распределить рацион? Я этого не знаю… Но она не дает другим ничегоиз того, что принадлежит мне.

– Разве не унизительно делить ее тело с первым встречным? Недостойнее ли все отдавать вам, чем впускать к себе чужих?

– Думаю, вы сами уже ответили на этот вопрос. Вы все времяговорите о гордости, о ценности вещей, о радости обладания, о правеисключительного владения. Я же говорю о любви.

– Но ведь эта любовь должна быть чем-то святым. Вы обанасмехаетесь над моим религиозным чувством. Но религия плоти внушает еще меньшедоверия.

– Разве вы можете себе вообразить меня отдельно от ее тела?Спросите себя самое. Но моя любовь вовсе не ограничена пределами плоти. Ониобозначают не конец нашего путешествия, а только начало его. Я не знаю, мог лия вообще любить до того, как встретил Эммануэль. Я только знаю, чтобеспредельность любви открылась для меня лишь после встречи с Эммануэль. Но недумайте, что путь к этому пониманию был безболезненным. Несмотря на то, что мыне знали ревности. Если я иногда боялся (потому что я отнюдь не совершенство, истрах овладевает мною, как и всяким смертным), то это не из опасения, что ее небудет для меня, а как раз наоборот: что ее не будет для себя. Что осталось бымне, если бы я лишился необходимости заботиться о ней, если бы ночью, когда онараскроется во сне и начнет мерзнуть, я не мог бы укрыть ее? Кому я должен былбы подносить лекарство, когда грипп превращает ее в беспомощного ребенка? Какбы я выглядел перед друзьями, если бы сказал им: я ничего не сделал, чтобысберечь женщину, которая доверилась мне? Ведь все они не мои соперники, а моисоюзники.

Анна-Мария не ответила. Дорога сузилась настолько, чтолежала перед ними, как железнодорожная колея, уходящая в ничто. Жан сбросил скорость.От пыли першило в горле.

– У Жана нет никакого основания ревновать меня к моимлюбовникам, – сказала Эммануэль. – Скорее они могут ревновать к нему. Никто изних не может дать мне того, что дает он. Не подумай, что я имею в виду толькосвободу. Он сделал из меня женщину, превосходящую всех других женщин. И этосчастье я полностью оценила. Он ждет от меня одного – быть личностью. И чтобы ясмелостью отвечала на его доверие. Анна-Мария, тебе хотелось бы, чтобы я егоразочаровала?

– Единственно нужная свобода, – сказал Жан, – это та, чтоосвобождает от страха. И если человек не боится правды, этого достаточно, чтобычувствовать себя могучим. Я – это она, никто этого не может отрицать, но я и еепопечитель, я отвечаю за нее. И никто другой не может сказать о себе этого. И яее люблю, потому что хочу и от нее помощи.

– Моя задача – показать, что ничего, что происходит отлюбви, не может быть дурным, – сказала Эммануэль. – Или ты, о хладная дева,станешь утверждать, что плотская любовь – не любовь?

– Плоть, – ответила Анна-Мария, – это источник добра илизла.

– Если бы я не любил ее тела, – сказал Жан, – я бы вообще немог сказать, что люблю ее.

– Жан, – спросила Анна-Мария, – были бы вы обижены, если быЭммануэль была женщиной только для вас?

– Она не заслужила бы моей любви, если бы могла отказатьсяот самой себя. Единственное, что имеет цену, это верность себе.

– Значит супружеская верность – пустой звук?

– Ну, в этом случае ее еще можно было простить.

– Значит, слова больше не имеют никакого смысла?

– Те, под которыми прячутся фарисейство, ограниченность,конформизм, так называемое чувство приличия – да. И та «верность», под которойскрываются все эти чудовища, не содержит в себе ничего прекрасного,благородного, сердечного.

– Довольствоваться одним мужчиной, – вмешалась снова вразговор Эммануэль, – когда у тебя есть силы для многих, – это все равно чтоподрезать крылья птице и отобрать у нее природный дар полета.