Око Марены - Валерий Елманов

И это рассказ не о находчивой женщине или ее путях, —

Это урок всем, кто забывает в вещах их свойство казаться и быть…

О. Погодина

Разгоряченный быстрой ездой всадник стремительно спрыгнул с коня и легко, почти бегом, будто и не было за плечами нескольких десятков верст утомительного галопа, взлетел по ступенькам на высокое крыльцо княжеского терема.

Такой же легкой походкой прошел в просторную гридницу, где о чем-то негромко беседовал с двумя вислоусыми старыми вояками седой грузный мужчина. Поверх простой и длинной белой рубахи на мужчине была теплая лисья шуба, в которую тот зябко кутался.

– Теплынь на дворе, батюшка, а ты в шубе, – улыбнулся всадник.

– До годков моих доживешь, тогда и уразумеешь, что в бабье лето тепло токмо молодые чуют, а уж нам, старикам…

Не договорив, он сокрушенно махнул рукой. Оба его собеседника тут же, будто по команде, встали и, поклонившись на прощанье, вышли из гридницы.

– Никак дружине своей смотр решил учинить, княже? – еще шире заулыбался вошедший и поощрительно заметил: – Давно пора настала. Особливо сейчас. Негоже, когда у воев великого киевского князя Мстислава Романовича мечи ржа точит.

– Ты один, Ростислав? – устало осведомился мужчина.

– Пока один, – последовал ответ. – Но гонцов к Андрею я уже отправил. Да и Святослав со Всеволодом должны подъехать к вечеру.

– Ну что ж, потрапезничаем келейно, чтоб никто помехой не был, – согласился Мстислав Романович. – А то давненько меня все четыре сына разом не навещали. То девки красные мешали, то охота знатная…

– Ныне другая охота грядет, отец, – нетерпеливо перебил его Ростислав. – Поди, писала тебе дочь твоя Агафья[1], что там на Рязани творится?

– Да ты и сам не хуже меня обо всем ведаешь, – спокойно возразил киевский князь.

– Ведаю, – послушно согласился Ростислав. – Потому и к тебе со всех ног прилетел. Такого братоубийства на Руси не слыхивали. Нешто можно стерпеть оное? – И почти жалобно: – Ты ж старейший князь, батюшка. Вразуми татя, кой по костям родни на рязанский стол залез.

– Сядь-ка, – властно усадил Мстислав Романович сына и, дождавшись, пока Ростислав займет место рядом с ним, кряхтя и неспешно поднялся и грузно прошелся к узенькому слюдяному оконцу. Дощатые светлые полы под тяжелыми шагами солидно поскрипывали в такт хозяину Киева. Пройдясь в задумчивости пару раз мимо сына, он подозрительно покосился на оконце, сквозь которое ярко светило солнце, и уселся к нему спиной, так чтобы собрать спиной все идущее через него тепло.

– Напрасно ты на дыбки взвился, будто жеребец необъезженный из табуна половецкого, – заметил строго. – Думаешь, не ведаю я, почто ты так яро жаждешь божий суд над убивцем сотворити? Ан нет, милый, все я ведаю. Молчи, – остановил он порывавшегося что-то сказать Ростислава. – Я пока еще не токмо великий князь, но допрежь всего – отец твой. Да и пожил изрядно, повидал много. Ты ж княжения Рязанского жаждешь, а про то забыл, что у убиенных князей еще дети остались. Их куда?

– О них уже Константин озаботился, – хмыкнул Ростислав. – Он же сразу из-под Исад людишек своих послал всюду: и в Пронск, и в Михайлов, и в прочие грады. Нет уже детишек. Кончились они, а вернее молвить, подсобил Константин их душам на тот свет перебраться.

– Кончились, да не все. Слыхал я, что у убиенного Ингваря все потомство целехонько вкупе со старшим. А первенцу его осьмнадцатый годок идет.

– Ему осьмнадцатый, а он уже на Переяславле сидит. Да ежели Константина спихнет с рязанского стола, то и вовсе княжество целиком охапит. А тут… – Ростислав, не договорив, тяжело вздохнул.

– И как ты ему подсоблять удумал? Помочи он вроде не просил? – последовал ленивый вопрос.

– А мы не дожидаючись – сами придем, – оживился Ростислав и с надеждой уставился на отца – неужто даст добро?

– Негоже то, – мотнул головой Мстислав Романович. – А ежели поразмыслить как следует, то и совсем никуда не годится. Ну, собрали мы дружину. Как нам на Рязань идти? Чрез черниговцев, что рязанцам родичами доводятся? Они того не допустят.

– А они тоже пускай полки собирают. В Рязани городов изрядно, хватит и нам и им.

– Нет, сыне. Ведаю я, что четвертый десяток тебе давно идет, а окромя имени гордого – княжич киевский – за душой ничего боле нет. И у Андрея тако же, и у старших твоих братьев – Всеволода со Святославом не лучше. Все ведаю. А токмо нельзя Мономашичам в свару со Святославовичами[2]лезть. К тому же пока мы полки сбирать учнем, пока до Рязани стольной доберемся, Ингварь-младший и сам, поди, за отца своего отмстит.

– А ежели нет? Ежели не возможет он злодея одолеть?

– Стало быть, силенок не хватило. Тогда он помощи попросит у соседей. К тем же черниговцам поклонится али к суздальским князьям. К кому придет, тому и резон идти на Рязань.

– Так суздальцы – те же Мономашичи, что и мы, – не согласился Ростислав.

– Те, да не те. У детишек Ингваря-старшего, кои в Переяславле сидят, родная бабка – Аграфена Ростиславовна[3]– двухродной сестрицей доводится всем Всеволодовичам. Стало быть, родичам малолетним им сам Бог повелел подсобить.

И о том вспомни, что у них еще один заступник есть – Мстислав Удатный[4], кой покойному Ингварю, через мать свою, опять-таки двухродным братцем приходится. И мыслю я, что как он скажет, так оно и станется.