Опасное наследство - Екатерина Соболь

Я в ужасе глянул на Бена. Он, похоже, наслаждался каждой секундой нашего разговора. Когда я попытался сесть, он меня не остановил, никаких «Лежи-лежи, доктор пока не разрешил тебе вставать». Наоборот, засуетился, опять защелкал, и вокруг моего тела разжались тиски, удерживавшие его на месте. Мне удалось сесть, спустив ноги с поверхности, на которой я лежал, – железной, похожей на узкий стол. Но оказалось, что пол очень далеко, и, вместо того, чтобы встать, покинуть это негостеприимное место и отправиться на поиски врачей, я уставился на свои ноги.

Они оказались ничем не лучше, чем руки. Жуткие, синеватые, какие-то мертвые на вид. Меня дрожь пробрала. Ну, почти. Я мысленно ощутил ее, но тело снова ничего не почувствовало. Потом я поднял глаза выше, к животу, и завыл со страху. Я был совершенно голый, даже без рубашки, и благодаря этому смог как следует оценить свое плачевное состояние.

Ровно посередине моего туловища, от живота вверх, шел жуткий шрам, грубо зашитый толстыми черными нитками. От ужаса у меня все мысли будто заледенели. Что это такое? Это не мое тело! Безжизненное, серое, ни проблеска розовато-бежевого цвета нормальной кожи. Да, конечно, я болен, но не до такой же степени!

В сгибы моих локтей и в бедра были воткнуты иголки, от них тянулись трубки к прозрачным емкостям. И хуже всего было то, что я не чувствовал ни этих иголок, ни свежего шрама: судя по виду, все это должно было отчаянно болеть, но боль отсутствовала. Я потрясенно коснулся пальцами шрама, нажал сильнее – никаких тактильных ощущений, будто трогаешь чужое тело.

– Не чувссссст! – простонал я.

– Да, с осязанием может быть не очень хорошо, – закивал Бен и поправил пенсне. – Нервные связи уже не те, что прежде, чего ты хочешь. Еще, как мне пока что удалось установить, сильно страдают обоняние и вкусовые рецепторы. Вот, держи. Чем пахнет?

Он подставил мне под нос какую-то склянку. Она совершенно ничем не пахла.

– Не морщишься, хм-м, плохо. Это нашатырный спирт, очень вонючий, аж глаза слезятся. Ну, у тех, у кого работают слезные протоки. – Он закрутил склянку. – Та-ак. Теперь проверим, что со вкусовыми рецепторами. Глаза закрой, рот открой.

Я замотал головой. Мне было страшно до одури.

– Ну же, Джонни. Прояви хоть немного благодарности и помоги науке!

Наверное, так чувствуют себя дети, когда их собираются выпороть. Ты слишком маленький и беспомощный, чтобы возражать, с тобой все равно сделают то, что посчитают нужным. Я закрыл глаза и приоткрыл рот. Бен вложил мне в рот что-то, похожее на кусок картона.

– Кстати, язык у тебя черный, – светским тоном сообщил Бен. – Не пугайся, если увидишь. Ты, видимо, прикусил его после удара, тут уж ничего не сделать. Ну как, узнаешь вкус?

Но я не узнал, даже когда по его указаниям захлопнул рот и пожевал. Бен торжественно извлек картон из моего рта и показал мне. Это оказался ломтик лимона.

– Итак, вкус и обоняние утеряны. Ну и ладно. Зрение, слух и речь сохранены, уже неплохо, а? – Бен ловко вытащил из моих вен иголки и промокнул тряпкой выступившую на месте уколов прозрачную жидкость. – Теперь пройдись.

Я покорно вцепился в край стола, на котором лежал, и сполз, кое-как нащупав ногами пол.

– Вперед, – скомандовал Бен. – Вес тела может ощущаться странно, ты теперь легче.

Я отцепился от края, пошатнулся, но успел выставить ногу вперед и нелепо замер. Потом осторожно шагнул.

– Браво! – воскликнул Бен. – Браво мне. А ты старайся дальше.

Балансируя руками, я сделал еще один шаг, и еще, и еще. «Что со мной? – думал я, как заведенный. – Что со мной такое?»

Силы скоро закончились, и я устало замер. Обычно босыми ногами всегда можно определить, по какой поверхности идешь, но я осознал, что пол подо мной деревянный, только когда глянул вниз. Ступни не чувствовали ничего, но одно ощущение мне все-таки осталось: мучительный холод во всем теле. Я с трудом обнял себя за плечи, и Бен понял мой жест верно.

– Ну, тут уж ничего не поделать. Ты холодный, как замороженная рыба. Но то, что ты сохранил субъективное ощущение холода, интересно. Я обязательно это запишу.

Я продолжал смотреть на свои ноги. Кажется, даже у стариков они выглядят лучше.

– Шш-ш-што со мной? – хрипло спросил я.

От моего вопроса Бен растерялся.

– Ты не помнишь? Странно, я был уверен, что люди, умирая, сознают, что происходит. Тебе сломали височную кость, Джонни. Она в нашей голове самая тонкая, потому такие удары чаще всего смертельны. И все же у тебя восхитительно крепкая голова – ткани мозга не повреждены, иначе мы бы с тобой сейчас не беседовали. Причиной смерти, насколько я могу судить, стало кровоизлияние и отек мозга, вызвавший критическое повышение внутричерепного давления. Оно, в свою очередь, вызвало гипоксию, то есть, простыми словами, недостаток кислорода для питания мозговых тканей. Тебе очень повезло: если бы сам мозг был задет, я не смог бы ничего сделать. Этот потрясающий орган еще слишком мало изучен.

Слова доносились до меня будто издалека. Уловил я только главное: Бен утверждал, что я умер. Что за глупость, я ведь двигаюсь, говорю, дышу!

– О, это моя работа, – с невероятной гордостью ответил Бен. – Я вернул тебя к жизни. Ну, насколько возможно. Вот над этим великим открытием я и работал, пока ты не отнял у меня наследство.

Он обвел широким жестом стол, на котором я только что лежал. Я посмотрел туда, и меня затошнило. Ну, затошнило бы, если бы могло. Это и правда был узкий железный стол, окруженный поблескивающими железными скобами, рычагами и запутанной системой тонких стеклянных трубок. Вместе все это напоминало огромную неуклюжую машину со множеством деталей. Освещал ее ярчайший фонарь – как декорацию на сцене какого-то жуткого потустороннего театра.

– Эту лампу пару лет назад изобрел один шотландец. Прирученное электричество! – Бен подскочил к фонарю и нежно погладил подставку. – Удивительная, недавно открытая природная сила. Ты видел молнии? Вот, они – это электрический разряд. О, эти знания еще мир перевернут!

Он суетился вокруг своего чудовищного научного уголка, а я не мог вымолвить ни слова. Мне всем своим существом хотелось упасть в обморок, я стремился к этому каждой клеткой, но тело оставалось вялым, бесчувственным и совершенно на это не способным.

– …Генератор, конечно, тоже электрический. И, увы, тоже не моей работы. Ими занимается один потрясающий ученый здесь, в Лондоне.

Тут я увидел то, чего не видел никогда: Бен разрумянился, глаза за стеклами засияли. Человеческими существами Бен не восхищался в принципе, так что столь невероятное зрелище слегка привело меня в чувство.

– Мое личное открытие в том, что я осознал, для чего еще может пригодиться столь великая сила! – продолжал заливаться Бен. – Если приложить электроды, вот эти шутки, к мертвому телу, оно дергается от разряда, представляешь? Я проводил опыты на мышах, увеличивал ток, пока однажды – вообрази, какое это было счастье! – не обнаружил, что…