Сага о реконе - Валерий Большаков

Костя пригляделся.

– Лес, вроде, – сказал он неуверенно, – а над ним птички…

– Птички! – фыркнул слуга. – Птеродактили это! Там – мезозой, верхний мел. Понятно? А во-он там, – он указал на восток, где стелились пески, испещренные озерцами, – и вовсе океан Япетус. Силурийский период. Ясно? Динозавры сюда не забредают, не бойтесь, хотя поохотиться на них можно. Ну, если совсем ума нет, конечно.

– Сафари потом, – нетерпеливо оборвал его Щепотнев. – Веди нас на Главную.

– Слушаюсь и повинуюсь, – смиренно ответил Люциус.

По широкой лестнице они спустились на полукруглую Центральную площадь, по дуге застроенную культовыми зданиями. Два массивных пилона словно сжимали вход в кумирню богини Маат. Рядом круглились стройные колонны святилища то ли Зевеса, то ли Юпитера, многоярусная пагода и двуглавый собор, смотревшийся как отражение древнеегипетского храма.

На Главной улице было довольно-таки людно.

Рабы и слуги узнавались по бедной одежде, заискивающим взглядам и суетливости. Их хозяева, напротив, выступали гордо, не спеша, будто являя себя. Одетые в хламиды или в более привычные Косте штаны да рубахи, жители замка почти все были при оружии. Никаких огнестрелов, сплошь мечи да сабли.

Костя вертел головой так, что хвост у него хлестал в стороны, будто конь от мух отмахивался. Все тут было интересно, все просто изу-ми-тельно!

Вон местный джаз надрывается – сипло трубят, лупят по барабанам, тренькают на чем-то среднем между гитарой и бандурой. «Стоп! – кричит старший и тычет мосластым пальцем в трубача: – Нэкофон пущай на полтона съедет! Пониже чтоб! Начали! И-и…»

А какие женщины!

Блондинки, брюнетки, шатенки, высокие и миниатюрные, стройные, длинноногие, груди так и распирают платья или рубахи старинного покроя.

И у каждой второй на поясе либо меч в полметра, либо пара изящных стилетов – к нам не подходи!

Иные хохочут, веселятся, чисто выпускницы на последнем звонке, но по большей части амазонок напоминают, боевых подруг в полной готовности.

Плющ хмыкнул. Всякая особь мужеска полу мечтает выглядеть круто – это закон природы.

Коли уж родился ты мальчиком, то, будь добр, соответствуй хрестоматийному образу – будь здоровенным, мускулистым, драчливым, опасным. Чуть кто тронет тебя, сразу в морду наглецу. Или меч в грудину. Короткой очередью в упор. А как же иначе?

И неважно, что в современном мире не обязательно быть здоровяком с мышцами и вот таким кулаком.

Да, успеха можно добиться и очкастому задохлику, все физические нагрузки которого ограничиваются перемещениями мышки по коврику. И что с того?

Девчонки все равно будут заглядываться на качков-мачо, грубых, наглых, уверенных в себе на все сто. Девчонками правит биология.

Вот и Костя Плющ всегда хотел занять место в ряду широкоплечих мордоворотов – всех этих загорелых шерифов из вестернов, безжалостных суперагентов, пиратов и прочих редисок – нехороших людей.

Одной из причин того, что он попал в Интермондиум, как раз и было желание стать образчиком мужественности.

После двадцатого своего дня рождения Костя никому уже не позволял на себя наезжать, а если что, сразу давал сдачи. Однако всякий раз он напрягался, испытывал страх, а от выплеска адреналина пальцы вздрагивали.

Обрести бы истинное бесстрашие, когда перспектива отдубасить любого хама вызывает не учащение пульса с еканьем в потрохах, а злую радость и предвкушение! Удовольствие от осознания силы и власти.

Разве не этого он добивался на фестах?

Утомившись от наплыва новых впечатлений, Плющ покосился на Бородина.

ЧП в каземате – это как нарыв. Вышел гной, и полегчало. А нечего было язык распускать. Полезла десантура и получила отлуп. Боевая ничья.

Не скажешь, что победила дружба, а надо бы.

Иначе именно сэру Мелиоту грозит превращение в «докучное третье лицо» – третьего лишнего, если по-русски. Уж кто-кто, а чеченец с афганцем найдут точки соприкосновения. Армейская жилка, изволите ли видеть…

Плющ вздохнул, приложил усилие, чтоб подавить негатив, и тот уполз на задворки сознания.

Мимо с нагловатой улыбкой на устах продефилировал молодчик с двумя перевязями наперекрест – и слева, и справа по длинному мечу.

Молодчик возложил ладони на рукоятки клинков, да так, что ножны растопырились, задевая прохожих. Костя гибко извернулся, а Валера не выдержал.

– Эй, добрый молодец! – сказал он сердито. – Можно поаккуратнее?

Меченосец с изумлением воззрился на него. Нежно погладил пальцами рукояти, сжал их. Орудия убийства со змеиным шипением потянулись из ножен – и замерли.

– Рекруты… – снисходительно проговорил молодчик. – Ладно, прощаю…

И поволокся дальше.

– Ты поосторожней, Валер, – сделал внушение Щепотнев. – Уж потерпи как-нибудь, пока сам не обзаведешься мечуганом. Хотя бы одним!

«…И не научишься им владеть», – договорил про себя Плющ.

– По ходу, круто тут у них, – высказался Валерка.

«Здесь вам не тут!» – припомнил Плющ.

– Народ, – осклабился Щепотнев, – а мне здесь нравится, ей-богу!

Люциус вывел рекрутов в переулок между римской инсулой и палатами в древнерусском стиле прямо к оружейной лавке.

Все стены за прилавком были увешаны оружием: копьями разных видов, от легких дротиков до здоровенных рожнов, а также мечами, секирами, ножами, топориками-чеканами, и щиты тут же висели, и кольчуги, и шлемы на любой вкус – простые круглые или с наносниками, с бармицами-тыльниками, с выкружками для глаз.

Костя только головой покачал. Сколько же человечество напридумывало орудий, чтобы дырки проделывать в ближнем!

Торговец тут же подкатился.

– Чем могу, молодые люди? – басисто проворковал он.

Открыв свой кошель, Плющ ухмыльнулся: мечта нумизмата!

Тусклым маслянистым блеском отсвечивало несколько золотых динаров и дублонов. В их влажном сверкании терялись серебряные дирхемы, похожие на чешуйки с арабской вязью, и увесистые песо, больше известные как пиастры.

– Мне б секирку, – деловито сказал Бородин.

Оружейник покивал – понимаю, мол, сей момент, и достал из-под прилавка ладный боевой топор с лезвием, широким, полумесяцем, но не массивным.

– Держи!

Валерий ухватился за прямое топорище, покачал секиру в руке. А ничего так. Вес чувствуется, но руку не оттягивает, мах легкий. И топорище возле обуха пластиной стальной защищено – не перерубишь. Доброе оружие.

– Сколько? – поинтересовался Бородин.

– Два золотых и полста сребреников.

Валера скривился, осматривая секиру словно впервые.