После - Анна Шнайдер

София проснулась резко, и ей на мгновение показалось, что она находится не в собственной постели, а в ледяной воде. Было мерзко и гадко, и хотелось смыть с себя все, снять вместе с кожей, выпотрошить внутренности и остаться одной лишь оболочкой, и желательно, без памяти и чувств.

— Арен… — всхлипнула София, обнимая его обеими руками как можно крепче. Пальцы коснулись волос — мокрые и холодные пряди. Но запах, душный запах другой женщины все равно на них оставался.

— Не хотел идти, но не смог, — прошептал Арен, утыкаясь лбом ей в плечо. — Прости, что разбудил и сделал больно.

— Твоя боль — моя боль, — ответила София, поглаживая влажные плечи, которые казались ей напряженными, каменными. — Все хорошо. С чем бы ты ни пришел ко мне, главное, что пришел. С тобой лучше, чем без тебя.

Она не стала спрашивать, почему ему так мерзко — догадалась и сама. И почему прежде, чем перенестись к ней, он пошел в душ, София тоже прекрасно понимала, да и чувствовала. Арена тошнило от самого себя. Но ее — нет, и она медленно, осторожно начала целовать его. Сначала щеки, потом шею, после приподняла голову, коснулась губ, и он выдохнул:

— Софи, я…

— Не надо. — Она прижалась теснее, потерлась бедрами. — Это не важно и ничего не меняет.

— Я не спал с ней, — сказал он все же с горечью. — Не смог. Усыпил и ушел.

— Арен, послушай. — София обхватила ладонями его лицо, горячо шепча прямо в губы: — Я люблю тебя и никогда не стану осуждать. Я понимаю, что Виктория твоя жена, и не буду упрекать за близость с ней. Я люблю тебя, — повторила она, с радостью ощущая, как светлеют его эмоции, становятся легче и прозрачнее. — И знаю, что ты любишь меня. Мы справимся.

Он наконец поцеловал ее сам, одновременно с этим вспыхивая пламенем — и эта вспышка уничтожила остатки запаха Виктории.

Остались только они вдвоем. Их ласковые слова, руки и губы, их торопливое дыхание и сбивчивые стоны, и бьющиеся в унисон сердца, и невероятное чувство единения, когда один продолжает другого, и оба в равной степени и берут, и отдают.

И каждый раз — как последний.

* * *

Уснуть по-настоящему крепко так и не получилось. Несмотря на то, что говорила и делала София этой ночью, Арену было мерзко, и он понимал, что это «мерзко» может растянуться на долгие годы. Он будет вынужден быть с Викторией, не желая причинять ей боль, и тем самым истязать Софию, потому что не способен отказаться от нее, да и если откажется — вряд ли это станет для нее великой радостью.

Со всех сторон был тупик, и от ощущения запертой клетки саднило в сердце. И это признание в любви… Виктория, произнося его, верила, что говорит правду, и от этого тоже было тошно. Арен не понимал, как можно говорить «люблю», совершенно не интересуясь жизнью человека, желая только, чтобы он был рядом, и неважно, по своей воле или насильно. Для него это слово было не просто словом, которое можно бросить в горячке, и он никогда не стал бы говорить его, не осознавая, что действительно любит. И что же — Виктория думает, будто любит его? Что это не влюбленность, не симпатия, не желание сделать своим, а именно любовь?

Все внутри Арена восставало против такого утверждения. Защитник, было бы гораздо проще, если бы Виктория не говорила ничего подобного! Хотя «проще» — это слово сюда не подходит. Но слово «любовь» не подходит еще больше, и не надо трогать это святое чувство. Но и объяснить это жене тоже невозможно — она лишь обидится, расстроится, начнет переживать и плакать. Конечно, кому приятно будет услышать, что твой собственный муж не желает слышать из твоих уст «люблю»?

А Арен и правда не желал. И не только потому что не верил в любовь Виктории по отношению к себе, но и потому что ему казалось, будто он предает Софию еще сильнее, когда молча слушает такие признания и ничего не отвечает, словно соглашается с супругой.

Мерзко.

София рядом зашевелилась, потянулась и, обняв его, шепнула:

— Опять ты рассуждаешь обо всяких гадостях.