Огнедева - Елизавета Дворецкая

Дивляна в утро отъезда вышла одна к берегу Ильмеря и долго стояла, глядя на широкий водный простор, снова поголубевший, когда в небе разошлись тучи. Мир опять стал таким, каким она привыкла его видеть: ослепительная белизна облаков на ясном небе, которое отражается в светло-синей глади озера, а по сторонам сияет такая же яркая зелень листвы. Что-то не пускало ее отсюда, держало на берегу, будто ее сердце лежало где-то глубоко на дне Ильмерь-озера, и она не могла от него уйти. Так оно, в сущности, и было: став Девой Ильмерой, она сделалась хранительницей духа этого озера — сердца словенских земель. Само озеро не отпускало ее, она не могла избавиться от мыслей о девушках, носивших ожерелье Огнедевы до нее, — тех, кого призвал Ящер, которые ушли к нему с белой дубовой доски, облаченные в наряд невесты, и теперь водят круги по берегам в светлые весенние ночи… Они, ее сестры, звали ее, просили: не уезжай! Не покидай нас! Ей вспоминалась Яромила, и сейчас Дивляна чувствовала боль от разлуки с нею гораздо сильнее, чем во время их последнего прощания в Ладоге. Сделавшись Огнедевой, она гораздо лучше поняла, как жила ее сестра все эти годы, и в последние дни они сблизились сильнее, чем прежде: теперь их объединяло нечто большее, чем даже общая кровь. Яромила, бывшая Дева Альдога, а ныне — будущая Лада, оставалась дома, там, где родилась и где предстояло родиться ее ребенку, сыну купальских костров. Или дочери — новой ладожской Леле. И только ей, Дивляне, предстояло унести кровь старшего рода в далекий неведомый край, чтобы там древнее дерево дало молодые побеги на новой для него почве.

«Искорка моя» — так когда-то называла ее мать. С нежностью вспоминая о ней, Дивляна сейчас ощущала себя искрой небесного пламени, летящей в черную бездну, — но не для того, чтобы погаснуть и пропасть, а чтобы возжечь новое пламя, родящееся из слияния двух начал. Ведь и сама Огнедева то возносится ввысь, то снова скрывается во тьме… Просто ей, Дивомиле, дочери Милорады, первой выпала судьба описать в этом вечном движении более широкий круг, чем доставалось прежним дочерям Ильмеря.

— Отпусти меня, — шепнула Дивляна, наклоняясь к прозрачным волнам, трепещущим на песке и в пестрых камнях.

Она закрыла глаза и всей душой уловила, как ширь озера, песок на пологом берегу, камни, волны и ивы по сторонам — белое тело, тонкие кости, золотые косы прежних дев — ответили ей: «Прощай!»

Она осторожно погрузила кончики пальцев в холодную воду, словно желая попрощаться. Среди беловато-серых и рыжеватых камешков, обкатанных волной, вдруг мелькнуло что-то яркое, сине-голубое. Протянув руку как можно дальше, Дивляна вытащила странный камешек. На ее ладони оказалась мокрая бусина — большая, круглая, синяя, с голубыми отметинами, окруженными белой полоской. Такие бусы в Ладоге назывались «глазками» и считались не только красивым и богатым украшением, но и верным средством от порчи и дурного глаза. Когда-то в самой Ладоге жили мастера-стеклоделы, изготовлявшие такие бусины. При их помощи торговали с чудью и варягами, их подносили в дар… ими украшали невест Волхова и Ильмеря…

Откуда-то издалека донесся крик. Дивляна обернулась: брат Колога, наверное посланный Велемом искать ее, призывно махал рукой — дескать, дружины готовы, лодьи спущены, тебя только и ждем. Дивляна в последний раз поклонилась Ильмерю и пошла на зов. В кулаке она крепко сжимала «глазок» — прощальный дар и благословение богов родной земли.