Море имен - Ольга Онойко

Медленным шагом он прошел вдоль ряда пленных, вглядываясь в одинаковые грязные лица, искаженные где ненавистью, где – страхом. Алей видел, как ханы и царевичи цепенеют при его приближении. Ледяной Князь казался страшнее всякого слуха, что ходил о нем в Орде.

Он остановился перед Улааном-тайджи. Тот едва сдержался, чтобы не облизнуть обметанные губы.

– Этот, – сказал Летен и тронул подбородок Улаана рукояткой плети.

Ратник, стоявший у Алея за спиной, выхватил нож и в два взмаха рассек ремни на его руках. Не сводя с Летена пристального взгляда, Алей поднялся. Но Летен уже не смотрел на него.

– А прочие? – спросил боярин, следовавший за князем.

– Кончайте.

Словно в каком-то тумане Алей перевел взгляд. Кудрявый мужичок, освободивший его, уже снова занес свой нож. Ирсубай откинул голову, улыбнулся своему царевичу напоследок.

В мгновение ока Улаан развернулся, перехватил запястье ратника и коротко сказал: «Нет». Урусут оторопел от такой наглости, даже не сразу вырвал руку, хлопнув глазами и нелепо открыв рот, и Алей успел возвысить голос, окликая уходящего князя:

– Летен Истин!

Он увидел запредельное, благоговейное почти изумление на лицах бояр и дружинников, когда Ледяной Князь остановился. Летен не глянул даже через плечо, только ухо обернул к просителю, но и того было достаточно.

– Что?

– Летен Истин! – отчаянно выдохнул Улаан. – Прикажите брать пленных!

Он шагнул вперед, еще, еще, Летен вдруг оказался рядом, и царевич вцепился в рукав его ферязи. Алей хотел сказать что-нибудь внятное и вежливое, напомнить Летену, что он все же не средневековый государь, а человек цивилизованной эпохи; Улаан считал, что было бы разумнее пасть на колени. От конфликта прерываний вновь закружилась и пронзительно заболела голова, мир пошел цветными пятнами, в уши начал ввинчиваться тошнотворный комариный звон… Потом небо сверкнуло невыносимым светом, как будто высокая синева Тэнгри разродилась мириадами молний, а истоптанная твердая земля встала дыбом и провалилась в бездонную черноту. Это, опомнившись, ближайший ратник со всей силы пригрел Алея кулаком в висок.

…Ни тени гнева не скользнуло по лицу Летена. Он перехватил рухнувшего без чувств ордынца и прижал к себе. Покосился в сторону боярина Остеева и кратко распорядился:

– Пленных – брать.

Потом поднял Улаана на руки и пешком понес за сотню шагов к реке, где среди полотняных шатров хозяйничали лекари.

* * *

В очередной раз Алей открыл глаза уже в княжеском шатре Летена. Снаружи шел дождь. Полог был откинут, ветер задувал внутрь, принося пригоршни мелких брызг. Светлое полотно трепалось и хлопало. Алей пошевелился и беззвучно заскулил от боли. Каждая мышца, каждая косточка в теле ныла. К горлу подступала тошнота, во рту бродила сухая вязкая мерзость. Голова раскалывалась. Плечом и щекой Алей чувствовал чужое присутствие, но не мог повернуться, даже скосить глаза не получалось так, чтобы избегнуть нового прилива боли. Алей вдохнул влажный холодный воздух чуть глубже – и в глазах потемнело: вновь подступало беспамятство. Алей впился пальцами в мягкое и мохнатое: он лежал на какой-то шкуре.

– Очнулся, нойон? – приветливо спросил Ледяной Князь. – Угораздило же тебя в ордынцы.

Улаан не ответил.

– Я боялся, живым не возьмут, – закончил Летен.

Что-то зашуршало и стукнуло, а потом Ледяной Князь урусутов опустился на колени возле простертого на медвежьей шубе Улаана-тайджи и поднес к его рту серебряный узкогорлый кувшинчик:

– Пей.

Тот послушно попытался поднять голову – и тихонько взвыл.

– Пей, – велел ему Летен Истин, – легче станет.

Улаан медленно вдохнул и выдохнул. Недосягаемо-прекрасное видение таблетки анальгина возникло в мечтах и рассеялось. Ненастоящий мир, настоящее железо, настоящая боль… Черт бы побрал все это! Дома Алей забывал есть вовремя, забывал и о том, что можно выпить таблетку. Каждый раз пытался совладать с болью мысленным усилием: отделиться от нее, вообразить ее ненастоящей и просто перестать ее замечать. Он читал, что кому-то такое удавалось, но сам всякий раз сдавался… «Нет здесь никаких таблеток», – подумал он и тоскливо зажмурился.

Летен терпеливо вздохнул. Взял голову Улаана большими ладонями, бережно поднял, подложил что-то мягкое под затылок.

– Ладно тебе, – сказал он с долей насмешки. – Лекари сказали – жить будешь. Пей давай.

Улаан через силу разжал зубы.

– Это у в-вас к-коньяк? – без голоса спросил он.

Послышался смешок Летена.

– Был бы коньяк – я бы его сам уговорил. Травки это. Я пробовал, помогают.

«Римское Mare Nostrum не годится, – почему-то вспомнилось Алею. – Я пробовал». Серебряный кувшинчик ткнулся в губы так же, как когда-то фляжка из нержавейки с советским гербом – там, в иной параллели, в мертвой черной деревне… Летен осторожно обхватил Алея за плечи, потянул на себя. Алей сел. В голове бухнул набатный колокол. Носом пошла кровь. Он шмыгнул, сжал пальцами ноздри, вытер кровь рукавом халата.

– В-ваши д-дружинники, – гнусаво пожаловался он, – х-хуже омоновцев.

Верхняя губа князя дрогнула, приподнялась бровь.

– Хуже, лучше, – сказал он, – а боевую задачу выполнили на отлично. Что ты глаза закатываешь, тебя же не били. Ну, помяли чуть-чуть.

Улаан с трудом сглотнул горькую водицу, помедлил и глотнул еще раз, а потом уже взял кувшинчик из рук Летена и допил все. Боль никуда не делась, но она перестала туманить сознание и не мешала двигаться. «От обезвоживания так сильно болело, – подумал Алей, – не от травмы. Хотя сотрясение мозга я наверняка получил… ну и черт с ним. Мог получить стрелу в бок…»

Он вернул Летену кувшин и откинулся назад, на его княжескую белую ферязь, собранную в тугую скатку. Медленно, медленно прояснялся взгляд. Свод шатра казался высоким, точно свод церкви. Грезились фрески, золоченые, цветные, но не святые и ангелы изображались на них, а бурханы и тэнгри… Алей подумал об админе, Якоре-управленце Руси, который называет себя иначе и, возможно, даже не сознает, кем является. Как добиться от него помощи? И как его найти?..

И что ему за дело до этого Якоря, когда его друзья мертвы, когда войско отца разбито и бежит, когда тяжелая русская конница разворачивается в лаву, чтобы смять отступающих, не дать им мгновения передышки, а вдали уже показались юрты куреней!..

Сердце Улаана сжалось и пропустило удар. Ужас поражения поднялся перед ним чудовищной темной фигурой, покрытой запекшейся кровью подобно духу-элчи, нойону Эрлика. Один глаз элчи был белым, а другой – черным; челюсти же непрерывно двигались. Глаза Алея распахнулись, но он ничего не видел. Будто бы в судороге он приподнялся. Произнес что-то, но не понял собственных слов. Казалось, сейчас душа снова отделится от тела и кинется туда, к куреням, проклиная свою беспомощность и бесплотность…