Ведьмаки и колдовки - Карина Демина

Ради Лихо.

Аврелий Яковлевич, который тут же, рядом, одобрительно кивает головой. Часы достает, откидывает крышку, смотрит и убирает.

Ждет он.

Чего?

Или кого?

— Если ваш брат столь… адекватен, как вы выразились, то почему мы видим здесь вас? — Это князь Ястрежемский.

Зол.

За дочку, которая жива, но под арестом… о нет, арестом он не именуется, панночку Богуславу лечат и охраняют, но слухи про одержимость расползлись, а значит, две дороги ей — замуж, если найдется кто небрезгливый с порченою связаться, или в монастырь…

…а еще жена, новоявленная княгиня, на Хольм работала…

…и от этого Ястрежемскому тоже не отмыться, и кипит, брызжет слюной, определив на роль единственного виноватого в собственных бедах — Себастьяна. Себастьян бы и принял, ему не привыкать, но этот же утопит Лихо из мести, и ярость вымещая…

— Потому что мой брат нездоров… Аврелий Яковлевич может подтвердить. Отсроченное проклятие его едва не убило…

— Жаль, что едва, — мрачно заметил князь Ястрежемский.

Закивали, соглашаясь…

…о да, мертвый Лихо избавил бы их от многих проблем. Поставили бы памятник или благодарственное письмо сочинили бы для семейного архива, а то и просто сделали бы вид, что не было такого.

Спокойно надобно. Ярость не поможет.

— Я думаю, — обманчиво мягкий голос короля заставил Совет примолкнуть, — ситуация предельно ясна…

Он обвел собравшихся мутным полусонным взглядом.

— Но прежде чем принять решение, мы выслушаем князя Вевельского. — Королевские белые пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, вяло шелохнулись. — Нам важно знать его мнение, как старшего в роду… и как отца…

К нынешнему Совету отец готовился тщательно.

Мундир нацепил, медали… знать бы, где куплены они. Хотя известно где: во дворце. Тут ценник стабильный: за Анну — пять тысяч злотней, за Вотанов крест — все сорок… иные и дороже будут, но без медалек военному несолидно, вот и старался князь Вевельский, вкладывался, казалось, в безоблачное свое будущее.

Себастьян стиснул зубы, запирая рычание.

Жалок отец.

В мундире своем, в наградах, полученных отнюдь не за воинскую удаль, каковой у него отродясь не было. Вспотел. Взволновался. Никогда-то его величество не снисходили до прямого обращения. И ведь не за Лихославову судьбу переживает, но за собственное благополучие. Оттого и мечется взгляд, скачет от одного благородного князя к другому, ищет поддержки, подсказки, как оно ныне будет правильно поступить.

Не по совести правильно, а по текущей ситуации.

— Я… — голос отца дрожал, — я думаю… мне кажется… конечно, Лихослав мой сын… любимый сын… и сердце мое разрывается от боли… князья Вевельские издревле служили королевству верой и правдой… кровь лили…

…верно, лили, что на границе, подпаивая дурную муть Серых земель, что в светлом Познаньске… и клятва кровная, данная добровольно, ныне мнится едва ли не ошейником.

Не позволит нарушить прямой приказ.

Если вдруг…

Себастьян сунул пальцы под воротничок рубашки, который вдруг стал тесен.

— Но любовь к детям…

…можно подумать, он когда-нибудь кого-то любил, помимо себя самого…

— …не должна затмевать разума. А разум говорит, что волкодлак — это уже не человек… и сын мой, сколь ни прискорбно это осознавать, погиб много ранее, на Серых землях…

Тадеуш Вевельский вздохнул и поджал губы, сия гримаса, должно быть, знаменовала скорбь, которую испытывал князь, однако сочувствовать ему не спешили.

— То же существо, которое вернулось, опасно… и если бы я знал… собственной рукой…

— Вам предоставить такую возможность? — поинтересовался король и, не дожидаясь ответа, махнул рукой. — С вами все понятно. Аврелий Яковлевич…

Ведьмак поднялся и, поклонившись его величеству, повернулся к Совету.

— Лихослав Вевельский опасности не представляет.

— Простите, — тонкий голос князя Ястрежемского звенел от возмущения. — С каких это пор волкодлаки не представляют опасности?

— С тех самых, с которых я готов за него поручиться.

— Головой?

— А хоть бы и головой, княже. — Аврелий Яковлевич перевел взгляд на короля. — Довольно ли будет моего поручительства?

— Как по мне…

— Совет против! — взвизгнул Воршиц. — Совет вынужден обратиться в Верховный суд, ибо права народа и Закон в подобном случае будут попраны…

…Себастьяну мрачно подумалось, что в чем-то Миндовг был прав. Уж ему-то Совет возражать не осмелился бы… верно, его величеству в голову пришли сходные мысли, поскольку на лице мелькнуло выражение досады, глухого раздражения…

— Я понял. И что вы предлагаете?

— Мы… — Воршиц обернулся в поисках поддержки. — Мы не требуем смерти княжича, но настаиваем на его изоляции… скажем, в монастыре…

Советники закивали.

И отец приложил платочек к глазам: дескать, его тоже монастырь устроит.

Бескровно. Милосердно даже. И ручаться ни за кого не надо.

— Монастырь… — протянули его величество, которому совершенно не хотелось настраивать против себя Совет по поводу столь незначительному.

— К примеру, Вотановой благодати…

Аврелий Яковлевич стукнул кулаком по столу.

— Сами бы вы и отправлялись к… Вотановой благодати, княже. А я скажу так. Зверя и стены не удержат, человек же в стенах озвереет…

— Ваше красноречие, Аврелий Яковлевич, всегда нас умиляло…

— …а вторую ипостась княжича, ежели она вас так волнует, я запру.

— Это недопустимо!

— Недопустимо, — Себастьян чувствовал, что еще немного — и сорвется, — казнить человека за то, чего он не делал…

— Но, вероятно, сделает, если мы позволим… мы обязаны принять превентивные меры…

— Мы и примем, — ответил Аврелий Яковлевич басом, который на миг перекрыл возмущенный гул. — Сказал же, запру…

— Волшба, конечно, дело хорошее. — Старик Радомил поднялся с места, опираясь на плечи сыновей.

Сколько ему?

Вторую сотню разменял и протянет еще десятка два, а то и три… на упыря похож. Голова крупная, лысая, бугристая, кожей обтянута смуглой, словно вылеплена из глины. И лепили-то наспех, оттого и выпуклым вышел лоб, а затылок — плоским, будто бы придавленным.

Подбородок острый.

Нос кривой, свернутый набок. Щеку шрам перечеркивает. И глаз старый Радомил потерял еще на той, проймой войне с Хольмом.

Крепкий.