Карты на стол - Макс Фрай

– Я уже испугалась, что ты просто взял и исчез, – сказала Мэй, накидывая ему на плечи прихваченное из гардероба пальто. – Что, например, эта твоя красивая женщина-консул вопреки моим аргументам оказалась не ангелом, а все-таки Снежной королевой. Усадила тебя в свои белые сани, поцеловала – и все, привет, увезла. И ты никогда не вернешься. Правда, у меня в запасе есть целый отпуск, чтобы смотаться в Лапландию и организовать там поход к Северному полюсу на оленях, а по дороге заодно отыскать тебя, но это я только теперь сообразила, увидев, что ты на месте, и успокоившись. Но слушай, сколько же ты успел выкурить за эту долгую вечность, пока я скучала над опустевшей тарелкой? Полпачки?

Молча показал ей так и не прикуренную сигарету. Потом подмигнул:

– Я же у нас все-таки безумный гений, а не просто так хрен с горы. Имею полное право в любой момент замечтаться и впасть в прострацию. Мне даже слюни пускать дозволено великодушной природой – если вдруг выяснится, что подобная неопрятность способствует вдохновению. Представляешь, как здорово будет тебе у меня в гостях?

Рассмеялась и обняла его крепко-крепко, даже ребра жалобно хрустнули. Сказала:

– Заранее предвкушаю. У меня в телефоне отличная камера, буду круглосуточно постить в инстаграм скандальный репортаж «Будни гения». Прославлюсь, возможно даже разбогатею – чем черт не шутит. И уж тогда заживем! Пошли?

Кивнул:

– Пошли, поищем консульство Лейна. Во сне не могло присниться, что однажды произнесу что-то подобное вслух. И при этом в моих словах будет хоть какой-нибудь смысл… Ладно, для начала нам предстоит переправиться через большую реку, то есть, пардон, канал. Но все равно по мосту. Хулы, я надеюсь, не будет. А ты, если знаешь город, возможно сообразишь, как попасть отсюда на улицу – как же ее? – а, точно! Какого-то там Барона. А то я нас, пожалуй, такими кругами стану водить – к ночи не доберемся.

– Знаю, конечно, – невозмутимо ответила Мэй.

Взяла под руку и повлекла за собой. Но буквально сто метров спустя резко остановилась, дернула за рукав:

– Это ты тут с утра развлекался?

– Чем именно?.. Мать моя, понял. Нет, милый Майкин, не я. Даже не знаю, к сожалению или к счастью. Ну и дела!

Прямо у них под ногами на тротуаре красовалась надпись, сделанная цветными мелками: «До Бан-Бурогана отсюда 70 километров на лодке, при юго-восточном ветре». А на стене соседнего дома пестрело объявление: «Гильдия поваров-изгнанников из Маньяра переехала на Амату 7, вход со двора».

Вздохнул:

– Как будто мы тут уже сегодня гуляли. Только, конечно, втроем. И нам было максимум по четырнадцать лет.

– А Маркину – только тринадцать, – педантично добавила Мэй. И потянула вперед: – Ладно, идем на Барона. По крайней мере, это отсюда гораздо ближе, чем Бан-Буроган.

– Откуда, кстати, Маркин когда-то приехал в наш дом. Не как-нибудь, а в лодке!

– Правда. Ты тоже помнишь?

– Еще бы. Главное, я не только тогда ему сразу поверил, но даже потом, уже после школы, когда Маркин показывал новенький паспорт, удивился: почему местом рождения значится какой-то дурацкий Киев, а не Бан-Буроган? Но тут же подумал, что его вполне могли увезти из Киева в Бан-Буроган в возрасте нескольких месяцев. А уже оттуда – к нам. Успокоился: все наконец понятно. И только вечером сообразил, что по-прежнему считаю детскую выдумку документальным фактом. Но мнения, кстати, не переменил. Я, знаешь ли, консерватор.

– От слова «сожрать консерву».

– Особенно если она – сгущенка. Которую можно, к примеру, сварить. В такие минуты мой консерватизм бывает неописуем… Смотри-ка, еще объявление!

– «Проход на территорию Айсаны до двадцатого числа сего месяца осуществляется только в сопровождении белого бульдога», – вслух прочитала Мэй. – А что, ничего себе так. Хорошие мы были детки, умненькие и с фантазией.

– Еще бы, просто отличные. И в этом смысле до сих пор ни черта не изменилось, уверяю тебя… А это еще что такое?

– Кажется, просто снег, – меланхолично сказала Мэй, подставляя рукав под медленно падающие снежинки.

– Снег?! При температуре как минимум плюс десять? И таком теплом ветре? Слушай, он еще и не тает. Вообще чума! Смерть законам физики и прочей бедной природе.

– Будем считать, это просто мелко помолотые облака, – решила Мэй. – Кто-то там, наверху, печет праздничный торт. И огромной ладонью смахивает лишние крошки с доски. Например, в надежде, что их склюют птицы, еще на лету. Но птицы уже улетели на юг, а чайки, голуби и воробьи просто не справляются с таким объемом работы. Поможем им, Мишкин? – и ловко слизнула сразу целую сотню снежинок, собравшуюся к тому времени на ее рукаве.

– Поможем, конечно. Тем более мы так и не заказали сладкое. И теперь ясно, что правильно сделали – если уж на небесах сегодня затеяли торт.

– Думаешь, нас угостят?

– Ну так уже угощают. Крошки небесного торта – просто отличный десерт.

– Да еще и радугой приправленный, – вздохнула Мэй, озадаченно уставившись в небо. – Совсем они там, на небесах, с ума посходили. Такие молодцы.

Когда, пересекая мост, увидели впереди знакомое белое пальто, даже не стали делать вид, будто удивились. Красивая госпожа консул была уже в самом конце моста, зато, кажется, никуда не торопилась. Прибавили шагу и довольно быстро сократили расстояние, но тут она неожиданно побежала – не всерьез, не как спортсменка или человек, удирающий от погони, а как бегают дети, вприпрыжку, просто от избытка сил. Догнать ее однако оказалось совершенно невозможно – а ведь оба были в сравнительно неплохой форме. Ну, по крайней мере, не тормозили после каждого десятка метров, схватившись за бок.

Думали, прыткая госпожа консул сейчас скроется из виду, и привет, поминай как звали, однако возле одного из домов на улице Барона она резко остановилась и какое-то время топталась на месте.

– Ты видишь, что она делает? – взволнованно спросила Мэй?

– Конечно нет. Слишком далеко.

– Она пишет! Ну, или рисует, неважно. Хулиганит. Портит стены домов, умница моя. Готова спорить, я знаю, что она там сейчас пишет. То есть примерно знаю, не слово в слово. Ты тоже?

– И я.

– Смотри-ка, она уходит! – воскликнула Мэй. – Сворачивает, вот черт!

– Ничего не поделаешь, имеет полное право. По крайней мере, мы запомнили, в каком месте был этот поворот. И еще остается надпись. Вот, кстати, интересно, на каком она будет языке?

Вероятно специально, чтобы его подразнить, надпись была на четырех языках сразу: русском, испанском, каком-то незнакомом, скорее всего, латышском. И еще на йокки – «универсальном языке всех миров», как называл его Марик, внезапно решивший, что жителям выдуманных ими городов и стран наверняка найдется, о чем поговорить друг с другом, поэтому надо срочно изобрести для них какой-нибудь общий язык, который даже учить не надо, потому что всякий, кто отправляется в путь, сразу начинает его понимать. Этот принцип им, измученным к тому времени школьной зубрежкой, особенно нравился.