Невеста - Карина Демина

— Из-за разведки?

Эйо останавливается перед мозаикой. Старый лес, где стволы деревьев выложены из яшмы и янтаря всех оттенков, отчего сам лес кажется пронизанным солнцем. Узор нефритовых листьев. Хрупкий белый олень, выглянувший к водопою. Он ступает настороженно, готовый скрыться в каменном лесу при малейшем шорохе. Но все же оленя манит вода…

— Да. Они сюда не сунутся.

— Неужели?

— Эйо, те, кто работал в Долине… уже не работают. Вернее, работают, но не в разведке.

На землях Камня и Железа много глухих уголков. Крохотные сонные городишки, в которых никогда и ничего не происходит. И в этом болоте амбиции тонут быстро.

Конечно, кого-то вернут, а о ком-то забудут.

— Отомстил?

— Не я. И это не совсем месть. Их поведение было недопустимо. А еще — непрофессионально. Соответственно, эти люди находились не на своих местах. Это исправили.

— Но в город нам нельзя?

— Не нам. Запрет касается только меня. Если ты хочешь выслушать…

Нервное пожатие плечами. Хочет. Но не признается в интересе, будет делать вид, что ей совершенно все равно. Но именно что делать вид.

— Пойдем в сад.

В старую беседку, увитую лиловым вьюнком. Его цветы проваливаются сквозь сетчатую крышу, тянутся к Эйо.

— Не все рады, что я вернулся… точнее, не все рады, что я вернулся таким.

— Каким?

Она садится рядом и позволяет себя обнять, но и только. Спина напряженная, и руки на груди скрестила.

Его радость думает, что сумеет удержать равновесие.

Быть рядом, но не слишком близко.

В одном доме.

Не в одной постели.

Обойтись прикосновениями, раз уж не обойтись совсем без прикосновений.

— Ты видела, чем я был. Это приняли бы. И этого ждали. А теперь подумай сама, моя радость. Я отсутствовал почти пять лет. Исчез, хотя меня искали, и объявился… Скажем так, глядя на меня нынешнего, сложно представить, что…

…все было на самом деле.

Гримхольд и скалы, которые трещат, готовые развалиться под напором жилы.

Огонь.

Кровь на камнях и развороченный живот, из которого на камень вываливаются кишки и шипят… запах горелого мяса. И шаги. Рука, вцепившаяся в волосы.

Неимоверное усилие. Хотя Одена тянут вверх, но голову задирать тяжело.

— Живой, — сказали ему…

А потом наступила темнота. Долгая-долгая. Когда же она иссякла, стало только хуже.

— Подожди. — Эйо хмурится и ерзает, подвигаясь ближе. — Они что, думают…

Виттар не говорит напрямую, он осторожен, но Оден умеет слышать.

— Они еще не думают. Они… истолковывают факты.

— И тебя могут…

— Нет. Меня не тронут. Хотели бы, но обвинение в предательстве требует веских доказательств. Поэтому мне позволили остаться.

— Здесь?

— Да. Видишь ли… — Ей нельзя рассказывать все, но кое-что следует. — После того как ты исчезла, я вел себя не совсем адекватно. И чем хуже становилось, тем больше появлялось странностей. Их истолковывали весьма определенным образом. По официальной версии, я болен… душевно.

— Что? — От удивления Эйо забывает обиду. — Они решили, что ты сумасшедший?

— Именно.

И собрались лечить. И не будь Виттар столь упрям, вылечили бы.

Оден предполагал, что его похороны были бы пышными. И речей хвалебных прозвучало бы немало. О героизме, терпении и невосполнимых потерях.

— Но ты же…

— Это хороший предлог, Эйо, чтобы держать меня в стороне от города. И… и да, за мной присматривают. Если вдруг покажется, что я представляю опасность для короля, то меня ликвидируют.

Некролог, вероятно, уже приготовлен.

…после долгой изнурительной болезни…

— Тебя снова заперли, да? — Она устраивает голову на плече и снова делится теплом.

— Да.

— И меня с тобой? — Эйо водит пальцем по ладони Одена, словно начисто перерисовывая линии.

— Да.

— И как надолго?

— Лет на десять… может, дольше.

И обстоятельство это не могло не радовать Одена.

— Если бы мне не было так плохо, — Эйо отвернулась и убрала руку, — я бы решила, что ты все это выдумал. Только… Оден, я не злюсь на тебя. Я понимаю, что ты не всесилен. И получилось так, как получилось. Но просто не хочу повторения. Ты ведь не можешь пообещать, что это не случится снова?

— Могу, но боюсь, что слово сумасшедшего ничего не стоит.