Сердце Зверя. Том 1. Правда стали, ложь зеркал - Вера Камша

— Где он? — с ходу выпалил Базиль. — Так что тут… там такое!.. Как бы завертать не пришлось!

— Ну и завернем, — успокоил Марсель, — а куда? В Паону?

— Назад… Так что не знаю, как докласть… Конец Таракану! Навернулся с коня. С монсеньорова… Прокатиться, вишь, решил, зараза! И кошки б с ним, только коня подстрелили… Насмерть. Не знаю я, как про такое докладать. Ну почему «хорошо» без «плохо» в кусты и то не бегает?!

— Таков закон мироздания, — пробормотал язык Марселя. — Докладывай мне. Я сам расскажу. Должность у меня такая…

2

— Вы решили спасать мою душу? — кривовато усмехнулся Эпинэ. — Неблагодарное занятие, да и поздно уже.

— Если верить Эсператии, опоздать со спасением нельзя, — строго заметил Левий. — Мой друг Оноре придерживался того же мнения, но я был скорее согласен с его святейшеством. Разумеется, я об Адриане. Спасать душу нужно до некоего предела, потом следует спасать мир от не спасенных по тем или иным причинам душ. Если надо, применяя не одобряемые святыми методы и беря грех уже на собственную душу. И грех этот — уже не твое дело, но Создателя. Придет время — ответишь перед ним, а пока не пришло, оставь себя в покое. Я вас удивил?

— Вы мне напомнили маршала Алву. Он изъясняется похоже.

— И угоден Создателю. Так, по крайней мере, утверждал Оноре. Давайте оставим Ворона, где бы он ни летал, и займемся вами. Учтите, я не собираюсь вам проповедовать, я собираюсь вас напоить. И объяснить кое-что, чего вы не замечали по причине чистоты душевной. Нам следует поговорить о делах текущих, но сперва вам надо прийти в себя, а вы в себя не придете, пока не поймете, что невиновны. Не перед Талигом — тут вы четырежды искупите все, что натворили, — перед Альдо Раканом.

И — чтобы между нами была ясность. Я спасаю не вашу душу, а бренную плоть и презренную материю. То есть Олларию и тех, кто в ней оказался, в том числе и себя. Для этого среди всего прочего нужен герцог Эпинэ, причем спокойный, а не стенающий призрак. Сказать, о чем вы думаете, когда не гоняете гарнизон и не возитесь с бумагами?

— Скажите.

— А вы пейте! Это, если вы помните, ореховая настойка. Принцесса Матильда ее одобрила, а у нее отменный вкус во всем, кроме замужества. Пейте!

Робер выпил. Слушать поучения не хотелось, но напиться подальше от глаз Жильбера было нелишним. Пьяному не зазорно признаться в том, что на трезвую голову не скажешь. Особенно кардиналу, каким бы светским он ни казался.

— Ваше высокопреосвященство, ваше здоровье. — Глупо звучит. Наверное, потому что с князьями церкви не пьют.

— От здоровья не откажусь. — Левий приподнял чашечку с шадди, в которую минутой раньше добавил той же настойки. — Итак, вы считаете себя предателем. Вы предали сюзерена, хотя его убили не вы и ваши люди, а лошадь. По его же собственной глупости, к слову сказать, но это дело шестнадцатое. Главное, Альдо Ракан мертв, а мертвые имеют обыкновение становиться в наших глазах ангелами. Неважно, что покойный лгал, убивал, нарушал клятвы, жертвовал всем и всеми ради не лучшей из целей, это не оправдывает вас. Вы предавали не убийцу, не узурпатора, не клятвопреступника, а друга, и неважно, кем он был. Важно, кем стали вы. Вот стенка, в которую вы колотитесь лбом вторую неделю и намерены колотиться всю жизнь. Я прав?

Робер кивнул и выпил. Кардинал читал в сердце, как сам Леворукий. Добавлять было нечего, убавлять — тем более. Булькнуло. В опустевшую стопку полилась настойка. Она пахла горечью. Она была горькой… Альдо вряд ли бы стал такое пить, разве что не нашлось бы ничего другого.

— Вы его не знали, — тихо сказал его высокопреосвященству Робер. — Я об Альдо. Он был, наверное, не очень умен, но любил нас как умел. Матильду, меня, Борнов… Не слушал, не слышал, но любил. И еще он верил в себя, в свое предназначение, не будь этого, ничего бы не случилось… Ничего непоправимого… Альдо начал меняться, когда их с Матильдой попытались убить. Погибла собака, а Альдо… Он понял, что другой дороги у него нет. Только вернуть корону предков или погибнуть.

— Это он вам сказал или Матильда?

— Он. Он мне верил до последнего дня. Верил! Это вы можете понять?!

Альдо шел по душам и телам, не замечая того. Он был свято убежден, что ведет друзей и подданных к величайшей победе. Анакс не желал никому зла и ломал судьбу за судьбой. Не прошло и года, как его оставили почти все, только он этого не заметил.

— Понять я могу многое. — Кардинал допил шадди и взял такую же стопку, что была у Робера. На серебре красовался лев со столь короткой гривой, что мог сойти за леопарда. — Но сейчас понимать придется не мне, а вам. Вы думаете, что оставили в Агарисе одного человека, а вернулись к другому. Это не так. Правитель, решивший въехать в бывшую вотчину верхом на голоде, не отличается от правителя, перебившего тех, кто открыл ему ворота, чтобы им не платить.

— Мы виноваты оба. — Врать не хотелось, вот не хотелось, и все тут! — Я знал про Варасту не хуже Альдо…

— Ничего-то вы не знали, — скривился Левий, — иначе бы не вернулись. Вернее, не поехали бы. Вы помните некоего Хогберда?

Хогберд… Тот же Кавендиш, только умный. Он не полез в Ренкваху, а сбрил бороду и удрал. Хогберд не вернулся в Талиг, как Каглион с Сарассаном, а остался в Агарисе. Такие переживают всех, обрастая золотом, как салом.

— Так помните или нет?

— Альдо его терпеть не мог, — громче, чем следовало, сказал Эпинэ. — Матильда, та Хогберда принимала. Кажется, он помогал ей сбывать драгоценности. У него были знакомые скупщики и ростовщики.

— У него были знакомые в гайифском посольстве, — уточнил Левий, — у его вятейшества, разумеется, тоже. Началось с малого — юный Альдо явился к гайифскому послу и объявил, что свергнет Оллара, но ему нужны деньги и армия. Гайифцы посоветовали заручиться поддержкой внутри Талига. Принц попробовал.

— Я помню, — кивнул Робер. — Этим занимался Хогберд. Мы, кто уцелел, писали домой, не могли же мы не писать…

— К вашим письмам прилагались письма принца. Или принцессы. Альдо Ракан не любил давать обязательств и при этом был довольно-таки находчив. Подделать собственную печать и подпись — что может быть проще? Расписки-подделки позволяли играть с гайифцами, не попадая при этом в зависимость. Так, по крайней мере, казалось Альдо. Он и в самом деле не любил Хогберда. Если б имперцам пришло в голову стребовать долг, принц от всего бы отказался, обвинив барона в подлоге. Тем паче письма принцессы Хогберд и в самом деле подделывал. С благословения внука — Матильда ни о чем не догадывалась.

Интригу прекратил его высокопреосвященство. Он желал примирения двух церквей и к тому же… покровительствовал Матильде Алати. Адриан отобрал у гайифцев расписки принца. Досталось и Паоне, и самому Альдо, но принцесса, к сожалению, ничего не узнала. Внушения хватило на три года, потом Адриан заболел. Когда стало ясно, что Эсперадор не встанет, заговорщики взялись за старое.