Сердца в Атлантиде - Стивен Кинг

— Хренов Рви-Рви, — пропыхтел он, все еще хихикая, но вид унего был ошарашенный. — Ну ты даешь, бля, ну и даешь!

— Да не стой столбом, дубина! — крикнул Скип. — Помоги нам!

Ронни еще помедлил, не злясь, а просто решая, как будетлучше всего, потом оглянулся проверить, кто еще пришел. Он поскользнулся, иТони ДеЛукка, который тоже еще похихикивал, ухватил его и удержал на ногах. Онистолпились на затопленном Променаде, все мои карточные приятели из гостинойтретьего этажа, и почти все по-прежнему не могли удержаться от смеха. Они былипохожи.., не знаю на что. Я так, наверное, и не узнал бы, если бы нерождественский подарок Кэрол., но, конечно, это было потом.

— Тони, ты, — сказал Ронни, — Брад, Ленни, Барри берем егоза ноги.

— А я, Ронни? — спросил Ник. — А что я?

— Чтобы его поднимать, ты мелковат, — сказал Ронни, — но,может, он прочухается, если его пососут.

Ник попятился. Ронни, Тони, Брад и Барри Маржо проскользнулислева и справа от нас. Ронни и Тони подсунули руки под икры Стоука.

— Ох, черт! — взвизгнул Тони с омерзением и все еще почтисмеясь. — Это надо же! Ноги, как у пугала!

— Ноги, как у пугала! Ноги, как у пугала! — злобнопередразнил его Ронни. — Поднимай, мудак, итальяшка трахнутый, нимрод! Это тебене выставка искусства. Ленни и Барри, подхватите его под обездоленную жопувместе с ними. И сбросьте…

— ..когда другие ребята его поднимут, — докончил Ленни. —Усек. И не обзывай моего paisan <Здесь: земляк (исп.).> итальяшкой.

— Уйдите, — выкашлянул Стоук. — Прекратите, убирайтесь..,неудачники хреновы… — Он снова задохнулся в пароксизме кашля. Жуткие рвотныезвуки. В свете фонаря его губы выглядели серыми и скользкими.

— Это кто же про неудачников вякает? — сказал Ронни. —Хренов полуутопший педик. — Он посмотрел на Скипа, из волнистых волос напрыщавое лицо стекала вода. — Командуй, Кирк.

— Раз.., два.., три… ВЗЯЛИ!

Мы выпрямились. Стоук Джонс появился из воды, как затонувшийкорабль, поднятый со дна. Мы зашатались под его тяжестью. Передо мной намгновение повисла его рука, а затем скрепленная с ней кисть описала дугу ибольно хлестнула меня по лицу. Бац! Я снова начал смеяться.

— Положите меня! Мудаки трахнутые, положите меня! Мыпошатывались, выделывали па в снежном месиве. С него стекала вода, с насстекала вода.

— Эколлс! — заорал Ронни. — Марчант! Бреннен! Чтоб вам, дапомогите, мудаки безмозглые, а?

Рэнди и Билли зашлепали к нам. И еще трое-четверо,привлеченные криками и всплесками (почти все любители “червей” с третьегоэтажа), ухватили Стоука. Мы неуклюже перевернули его — наверное, смахивая насамую фанатичную группу поддержки, по какой-то причине репетирующую подпроливным дождем. Стоук перестал вырываться. Он неподвижно лежал на нашихруках, его руки свисали справа и слева, ладони были повернуты вверх, точночашечки, подставленные под дождь. Все уменьшающиеся каскады низвергались из егонамокшей шинели и штанин. “Он взял меня на руки и отнес к себе домой, — сказалаКэрол, говоря о мальчике с ежиком коротких волос, мальчике, который был сепервой любовью. — Нес всю дорогу вверх по Броуд-стрит в один из самых жаркихдней года. Он нес меня на руках”. Я не мог выбросить ее голос из головы. Вкаком-то смысле так никогда и не смог.

— Общежитие? — спросил Ронни у Скипа. — Тащим его вобщежитие?

— Дьявол, не туда! — сказал Нат. — В амбулаторию.

Поскольку мы вытащили его из воды (а это была большаятрудность и уже преодоленная), то амбулатория была именно тем, что требовалось.Она помещалась в маленьком кирпичном здании сразу за Беннет-Холлом, и до неебыло триста — четыреста ярдов. Стоит нам выбраться с дорожки на асфальт проезда— и дальше идти будет нетрудно.

И мы отнесли его в амбулаторию — несли на высоте наших плеч,будто сраженного героя с поля брани. Кое-кто из нас еще испускал хихиканье илифыркал. В том числе и я. Один раз я перехватил взгляд Ната: он смотрел на менятак, будто я и презрения был недостоин, и я попытался подавить рвавшиеся наружузвуки. Несколько секунд я держался, а потом вспомнил, как он крутился на своемкостыле (“Олимпийские судьи все.., дают ему десять очков”), и начинал снова.

Пока мы несли Стоука вверх по склону к амбулатории, онзаговорил всего раз.

— Дайте мне умереть, — сказал он. — Хоть разок в глупых всемне-мне-мне жизнях сделайте что-то стоящее. Положите меня и дайте мне умереть.