Подмена - Бренна Йованофф

После обеда Росуэлл заехал за мной, чтобы вместе отправиться в нашу еженедельную вылазку на вступление местных рок-групп. По дороге мы почти не разговаривали. Я смотрел в окно, а он возился с радиоприемником, пытаясь найти подходящую «волну».

А потом вообще выключил радио.

— Так ты собираешься рассказать мне, в чем дело? — В тишине его голос прозвучал очень громко.

— Что?

Росуэлл не отрывал глаз от дороги.

— Ты сегодня не слишком разговорчив, а так ничего.

Я пожал плечами, глядя на проносившиеся мимо торговые центры.

— Тэйт Стюарт… Она психанула на уроке. А потом хотела поговорить со мной, но я не знал, что сказать. Умерла ее сестра… короче, ей нужен специалист. — Все это было правдой, только не полной, поэтому я прибавил еще кое-что, но сипло, почти шепотом: — Рос, я плохо себя чувствую. Я уже давно плохо себя чувствую.

Росуэлл кивнул, отбивая на руле такт в четыре четверти.

— Каково это? — спросил он вдруг. — Быть… ну, ты понимаешь.

Он произнес это легко, будто спрашивал о гемофилии или том, каково жить с лишней парой суставов на пальцах. Я даже не сразу понял, что перестал дышать. Оказалось, не так-то просто объяснить словами то, о чем нельзя говорить вслух. Да, мой отец предпочитал оперировать нейтральным и стерилизованным термином «необычность», но я-то прекрасно видел по выражению его лица, что на самом деле он подразумевает «ненормальность».

Росуэлл продолжал мерно постукивать пальцами по рулю. Наконец он покачал головой и посмотрел на меня в упор.

Он не был дураком. Я всегда это знал. А он слишком хорошо знал меня, поэтому я мог даже не пробовать его обмануть. Но дара речи меня лишило другое — я испугался, что после моих слов Росуэлл станет иначе ко мне относиться. Может, не открыто и стараясь этого не показать, но все равно что-то изменится.

Но, как ни странно, в глубине души я боялся скорее того, что ничего не изменится. И паниковал от мысли, что Росуэлл только пожмет плечами, и все останется, как прежде. Правда — вещь безобразная, и больно было думать, что Росуэлл просто отмахнется от того, от чего нельзя отмахиваться.

Росуэлл, изредка поглядывая на меня во время остановок на светофорах, молча ждал ответа.

Я опустил стекло со своей стороны и высунул голову наружу, подставив лицо дождю. Я знал, что если открою рот, то выложу все.

Холодный воздух немного помог, но под стекловолоконными накладками крыльев автомобиля притаилась углеродистая сталь, и вскоре меня замутило.

Росуэлл испустил долгий шумный вздох, не предвещавший ничего хорошего.

— Я вот тут подумал, — сказал он, спустя минуту. — Все это абсолютно ненаучно и, разумеется, вообще не мое дело, но, может, у тебя просто депрессия?

Я опустил глаза на руки и сжал ладони в кулаки.

— Нет.

Да, я понимал, как это выглядело со стороны. За последние дни я превратился в ходячий справочник по душевным болезням: односложно отвечал на вопросы, избегал всего, требующего маломальского напряжения, и все время спал. Я хотел ответить, что все не так плохо, как кажется. Что я просто играю свою роль, притворяюсь невидимкой. А постоянная усталость, необходимость натягивать рукава на костяшки пальцев, чтобы случайно не дотронуться до поручня или до ручки двери, и всякое прочее — это, конечно, довольно депрессивно. Только не в медицинском смысле.