Невеста по завещанию - Ольга Куно

Наверх я вернулась в слезах, закрылась у себя в комнате, торопливо сняла платье и запрятала его на самое дно сундука. И больше долго его не надевала.

Эдмонд ждал меня внизу у кареты. Я спустилась в своём старом ученическом облачении. Настроение было подавленное. Лекарь заметил это, но расспрашивать меня не стал, зато всю дорогу пытался развлечь, рассказывая всякие забавные и незатейливые истории. До определённой степени это помогало, но я всё равно то и дело вспоминала о сегодняшней встрече с виконтом, да и о предыдущих тоже, и тогда по лицу пробегала тень.

Животные отвлекли моё внимание более основательно. Я с восторгом ходила по просторной оранжерее, где они обитали, и рассматривала экзотических птиц, рыбок и зверей. Павлинов мне прежде доводилось видеть всего один раз в жизни, и то очень давно, и теперь я восторженно пожирала глазами их необыкновенные перья. При всём великолепии красок больше всего меня поразил павлин-альбинос, который был абсолютно белым. Его хвост напоминал огромный роскошный веер. Игуана оказалась похожа на небольшого дракона, и я долго не была готова поверить, что она не нападет на людей и вообще питается только растительностью да насекомыми. Когда, после долгого сидения без движения, она вдруг повернула голову и уставилась прямо на меня, я с трудом сдержала порыв спрятаться лекарю за спину. Две очаровательные обезьянки, без устали бегавшие и прыгавшие по странным вьющимся веткам какого-то экзотического дерева, были очень потешными.

Словом, здесь моё настроение существенно улучшилось, но, стоило нам выйти из оранжереи в сад, как я снова упала духом. Предстояло возвращение в замок, который я и домом-то не могла назвать. Вот только, увы, другого дома у меня не было.

— Вероника, — Эдмонд держал меня под руку, пока мы неспешно шли по узкой дорожке к воротам, — у вас что-то стряслось?

Я молча покачала головой. А сама почувствовала себя совсем паршиво.

Лекарь неожиданно проявил настойчивость.

— Я же вижу. Пойдёмте.

Он потянул меня за собой к белой скамейке, стоявшей в тени раскидистого вяза. Я послушно шла следом. Мы сели на скамейку. Эдмонд расположился на достаточном расстоянии от меня, так что в этом не было ничего непристойного.

— Скажите, что вас беспокоит, — мягко попросил лекарь. — Может быть, я смогу вам как-то помочь.

— Это не недуг, — покачала головой я. — Так что поверьте, Эдмонд, помочь вы мне никак не сможете. Мне вообще никто не сможет помочь.

— Так не бывает, Вероника, — покачал головой он.

— Не называйте меня Вероника!

Я произнесла эти слова с раздражением, которое оказалось неожиданным для меня самой.

— Почему? — опешил Эдмонд.

— Я не люблю это имя, — пояснила я извиняющимся тоном.

— Хорошо. — Кажется, он не обиделся на эту неоправданную вспышку гнева. — Давайте я буду звать вас как-нибудь по-другому. Например, Рони? Я знал одну вашу тёзку, которую все звали именно так.

Я пожала плечами, потом согласно улыбнулась. Рони, так Рони. Новая жизнь — новая имя. В этом был свой резон.

— Итак, Рони, — произнёс он, заглядывая мне в глаза, — что случилось?

Я отвела взгляд. Говорить об этом было неправильно, неразумно и недальновидно. Он мог всё разболтать виконту. Я знаю, я научилась этому давно, ещё в самом начале своего пребывания в пансионе. У меня быстро появились две подруги. И я как-то раз пошутила в их обществе про одну из жриц. Больше никто при этом не присутствовал. Жрица узнала обо всём тем же вечером. Наказание — боги с ним, не такое уж и страшное оно было. Но подруг я больше себе не заводила. Дружила со всеми — и ни с кем.

Так что разум говорил однозначно: молчать. Вот только беда заключалась в том, что молчать я уже устала. И вдруг почувствовала, что сил держать всё в себе больше не осталось. Если потом Эдмонд перескажет наш разговор виконту, а тот посадит меня под замок или и вовсе свернёт мне шею, значит, туда мне и дорога.

И я рассказала. Слова буквально хлынули наружу мощным потоком; я даже не подозревала, сколько переживаний успело накопиться в моей душе. Рассказала о том, каким шоком явилось для меня завещание отца, о том, как я тревожилась и одновременно радовалась отъезду из пансиона, как холодно и недоброжелательно встретил меня виконт, о наличии у него любовницы буквально в нескольких комнатах от меня. О том, что он ни во грош меня не ставит и о том, как страшно мне бывает при мысли, что я стану его женой и всю свою жизнь проведу в этом мрачном замке под тяжестью хмурого, осуждающего взгляда. Не знаю, сколько времени это заняло, но, закончив говорить, я почувствовала себя немного лучше.

Я откинулась на жёсткую спинку скамейки, переводя дыхание. Эдмонд молчал; похоже, он попросту не мог найти, что сказать.

— Я… Рони, мне очень жаль, — проговорил он, беря меня за руку. — Я не знал, честное слово. Понимал, конечно, что это не брак по большой любви, но мало ли… Такие браки среди аристократов вообще редкость. Я понятия не имел, что всё настолько…грустно.

Я невесело усмехнулась, отворачиваясь и утирая глаза.

— Вы же слышали, как он разговаривал со мной тогда, в замке, когда мы познакомились. Будто я зарвавшаяся служанка, которая шляется по гостиным, не зная своего места.

— Это действительно показалось мне несколько странным, — осторожно признал Эдмонд. — Потому я и догнал вас потом. Но я подумал, это просто случайное недоразумение, возможно, какая-то мелкая ссора.

На этот раз я не просто усмехнулась, а рассмеялась.

— У нас вообще не бывает ссор, — сказала я, объясняя своё неуместное веселье. — Наши отношения чрезвычайно ровны и однообразны. Он просто ненавидит меня и не желает видеть. Вот только от женитьбы почему-то всё равно не отказывается. Я не знаю, почему. Устала ломать над этим голову. Скорее всего из-за приданого. Больше я точно ни для чего ему не нужна.

— Вы не можете быть в этом уверены, — попытался возразить лекарь.

— Могу, — покачала головой я. — Это трудно объяснить и передать, Эдмонд. Надо просто видеть. Отношение проскальзывает в мелочах, в деталях. В выражении лица, повороте головы, интонациях — в тех редких случаях, когда он снисходит до того, чтобы хоть что-нибудь мне сказать. Изо дня в день, капля за каплей. Его раздражает моё присутствие. Ему ничего от меня не нужно. Даже… — я осеклась, чувствуя, что начинаю краснеть, но всё-таки продолжила, — даже как женщина я ему не нужна.

— Значит, он просто полный идиот, — неожиданно сказал Эдмонд, и в его взгляде я прочитала совсем не то, что ожидала увидеть. Нечто принципиально отличавшееся от жалости или сочувствия.

Эдмонд крепче сжал мою руку. Я вдруг обнаружила, что сидим мы гораздо ближе друг к другу, чем прежде. Гораздо ближе, чем позволяли приличия. Но, к счастью, кругом ни души не было. А его лицо медленно приближалось к моему.

Я нешуточно напряглась, пытаясь понять, что делать. Отстраниться? Убежать? Дать ему пощёчину? Но пока я пыталась что-то решить, он уже коснулся губами моих губ, и что-то у меня внутри растаяло от этого прикосновения. И я слегка приоткрыла рот, отвечая на его поцелуй. Первый поцелуй в моей жизни. Сперва неуверенно и неумело, но, как оказалось, в подобных вопросах учиться легко и приятно. Эдмонд был очень нежен. И в том, как обнимал меня за талию, и в том, как целовал мои губы, и в том, как, отстранившись, мягко провёл пальцами по моему лицу, утирая последние слезинки.