Легенды ночных стражей: Похищение - Кэтрин Ласки

Глаза Сорена осветились мгновенной радостью, а Гильфи в восторге продолжила:

— Мы будем как звезды, только наоборот. То есть останемся стоять, а притворимся, будто идем. Будем маршировать на месте.

— А как же надзиратели? — спросил Сорен.

— Я и об этом подумала. Они всегда стоят по сторонам марширующей толпы и не могут видеть, что происходит в середине. Прошлой ночью я была свидетельницей, как одна травяная сова споткнулась и упала на землю. Никто не сказал ей: «Бедняжка!», или «Вставай скорее!», или даже «Вот недотепа!». Все просто расступились и стали ее обходить. Значит, и мы с тобой можем притвориться, будто маршируем, а сами останемся стоять в тени под аркой. Понял? Будем шагать на месте!

— Это прекрасный план, Гильфи! — с неподдельным уважением произнес Сорен.

— Значит, испытаем его этой же ночью, — решила Гильфи. — А теперь я есть хочу.

— И это все? — Сорен растерянно моргнул, когда огромная рыжевато-бурая сова швырнула ему под лапы дохлого сверчка. — То есть, я хотел сказать: «Это все!» — быстро поправился он, вспомнив о запрете на вопросы.

И это они называют завтраком? Ни мышки, ни жирного червяка, не говоря уже о шмеле… Один сверчок! Просто жуть какая-то! Он же умрет с голода!

Тем временем совята принялись за еду — послышался дружный стук раскалывающих сверчков клювов. Самое удивительное, что никто не обмолвился ни словом.

Вообще-то совята всегда болтают за едой. Эглантина, младшая сестренка Сорена, иногда так трещала, что матери приходилось напоминать ей о еде. «Ну-ка, детка, съешь вот эту вкусную лапку. Ты столько болтаешь, что не замечаешь самых лакомых кусочков жука!»

Всеобщее молчание действовало на нервы, особенно на фоне абсолютной тишины, царившей в каньоне Сант-Эголиус, где различались только унылый вой ветра да однообразный стук когтей по камню. Других звуков здесь почти не бывало. Зато было невыносимое чувство заброшенности, разлученности с землей и даже с небом.

Только теперь Сорен начал понимать, что большая часть жизни этих несчастных совят проходит в глубоких каменных расщелинах и пещерах, в провалах и лабиринтах. Даже воды в Сант-Эголиусе почти не было, если не считать нескольких жалких ручейков, в которых с трудом можно было намочить клюв. Не было ни листьев, ни мха, ни травы — никакой растительности, которая опушает землю, делая ее живой и веселой. Только каменные стены с неровными выступами породы, только острые пики, скалы да хребты.

Тем временем совята почти покончили с завтраком — клацанье клювов сменилось столь же дружным хрустом перемалываемых сверчков. Сосед Сорена мечтательно прошептал:

— Вот бы сейчас кусочек медянки!

Сорен вздохнул, вспомнив миссис Плитивер. Семейство Сорена не ело змей из уважения к своей верной служанке. Впрочем, миссис Плитивер, яростно протестуя, называла это чепухой.

— Покажите мне хоть одно живое существо, которому не нравились бы медянки или даже полозы! — убеждала она. — Не стоит щадить моих чувств. У меня их нет — по крайней мере, к этим пресмыкающимся!

Но родители Сорена продолжали стоять на своем. Ноктус называл это «родовой чувствительностью». Слова были непонятные, но Сорен понимал, что родители не хотят обижать миссис Плитивер, хоть та и клянется, будто у нее нет никаких чувств. На самом деле это было не так. Миссис Плитивер была самым добрым и сентиментальным существом на свете, и у Сорена начинало чаще биться сердце, когда он вспоминал, как она звала его из дупла. Слезы наворачивались ему на глаза — словно наяву он слышал ее взволнованный голосок. Что-то сталось с доброй слепой змеей? Неужели Клудд и с ней что-нибудь сделал? Или ей удалось уползти за помощью? Вспоминает ли она о нем? Плачет, наверное… А родители? И они, скорее всего, тоже тоскуют.

И снова острая боль потери пронзила желудок. Сорен просто сходил с ума при мысли о том, что больше никогда не увидит своих маму и папу. А потом он вспомнил о Клудде и задрожал с головы до когтей.

— Ты в порядке? — спросила Гильфи. Она была так мала, что едва доставала головой до кончиков его крыльев.

— Нет, я не в порядке, — выдавил из себя Сорен. — Совсем не в порядке! Разве ты не скучаешь по родителям? Разве не думаешь, что они сейчас делают? Как оплакивают тебя?

— Да, конечно. Но я даже думать об этом не могу, — тихо ответила Гильфи. — Знаешь что, возьми себя в крылья. Ты не забыл о нашем Грандиозном Плане?

— Легко тебе говорить — «возьми себя в крылья»! Если бы ты только знала, что я понял о своем брате!

— Слушай, у нас совсем нет времени, — перебила его Гильфи. — Постарайся, чтобы тебя распределили в Погадник.

— Куда? — вытаращил глаза Сорен. — Что еще за Погадник?