Лезвие бритвы - Иван Ефремов

– Я думал, что ты составишь нам приятную компанию. Иди!

Тиллоттама поклонилась и на пороге опять посмотрела на художника глубоким и тревожным взглядом.

– Даярам, эти люди – они совсем другие, чем мы, чем вы. Не доверяйте ему!

Тиллоттама встряхнула голубыми цыганскими серьгами-кольцами и исчезла за дверью.

– Как вы ее находите? – спросил американопортугалец, отвергнув услуги боя и сам разливая чай.

– Вы считаете нужным спрашивать?

– Я не имею в виду ее женских качеств, – сухо сказал Трейзиш, – об этом я могу судить сам. Годится ли она на роль девадаси, как по-вашему?

– Во всей Индии не найдете девушки, более подходящей, – искренне ответил художник. – Она воплощение читрини – женщины-блеска, самой прекрасной в физическом смысле из тех четырех категорий, на какие делит женщин наша древняя литература. Насколько я понимаю, именно читрини больше всего подходят для кино. Недаром она всегда считалась подругой художников и музыкантов.

Трейзиш удовлетворенно хмыкнул:

– Вот видите! Правда, она обошлась мне недешево, в цену хорошей яхты. Едва я ее увидел в ночном клубе, как понял, что эта девушка – редкостный клад… Вы позволите, я к чаю добавлю себе двойного. – Трейзиш придвинул широкую рюмку. – Я знаком с вашими поговорками и преданиями, – продолжал Трейзиш, – например, шесть обязанностей жены: в работе – слуга, в разговоре – мудрец, в красоте – Лакшми, в стойкости – как Земля, в заботе – мать, в постели – блудница.

– Что вы этим хотите сказать? – прервал его Даярам.

– Ничего, если вы не поняли, что я воспевал качества, знакомые мне в индийской женщине.

– И какое же из них вы находите самым важным?

– Я – таоист и часто прибегаю к лекарству Трех Гор, чтобы снимать нервное напряжение…

Даярам не понял хозяина, хотя по гадкой его усмешке догадался, что он чем-то порочит Красу Ненаглядную.

Рамамурти испытывал странное возбуждение и раздражение. Продюсер сидел, откинувшись и выпятив грудь, не спуская с художника прищуренных темных глаз. Все в его лице с крепкими челюстями, слегка горбатым носом, крупным ртом и высоким гладким лбом дышало уверенностью, столь сильной, что она граничила с наглостью. Рамамурти взял вторую сигарету.

– Мне не совсем понятны выражения «обошлась недешево» и «цена», – начал художник, стараясь говорить безразлично. – Разве в наши дни есть рабыни? И разве закон не карает за торговлю живым товаром?

– Мой молодой друг, вы наивны. Даже в Европе и Америке промышляют этими делами. Утянуть красивую девчонку из деревенской глуши и продать в публичный дом подальше. Что же говорить про ваши дикие страны! Особенно тут поживились во время резни сорок седьмого года. Но я шучу, разумеется, мы, американцы, люди с большим юмором, и это надо понимать! – добавил Трейзиш, заметив недобрый огонек, появившийся в глазах гостя. – Дело обстояло совсем наоборот. Я спас эту девчонку от публичного дома и ночного клуба, сделал киноактрисой.

– Порнографических фильмов?

– Э, да вы знаете больше, чем я думал! Догадливые люди опасны, ха-ха-ха! Но ведь это только с точки зрения цензуры, особенно вашей, индийской, да еще, насколько знаю, русской. Ваш президент комитета киноцензуры выступал в газете и высказывал, что с точки зрения индийца не только нагота женщины, но даже публичные поцелуи недопустимы.

А с нашей, западной точки зрения фильм без секса, без того, чтобы показать красивую девчонку раздетой, – как ваш индийский фильм без пения и танцев! Да ведь и у вас так стало только после мусульманских завоеваний! А до того – кто был смелее во всем мире в вопросах секса, как не индийцы! Посмотрите в окно, на храмы Кхаджурахо! Да, о чем я говорил? Ага, неприкрытая девчонка, и фильм уже попадает в разряд порнографических! И черт с ним! Вы не знаете этого, но частный прокат для любителей у нас ненамного меньше широкого показа для всей публики. А стоимость его значительно выше – доходная вещь!

– Но ведь вы, кроме всего, человек искусства, – возражал Даярам. – Вы должны обладать совестью и вкусом настолько, чтобы видеть цель и грань дозволенного. Можно показать женщину совершенно обнаженной и в то же время кристально чистой и благородно прекрасной. Можно изобразить страсть так, что в ней не будет ничего аморального, да посмотрите вы как следует на те же скульптуры Кхаджурахо. Или вы, европейцы, видите их другими глазами?

Продюсер налил себе еще вина, а художнику – чаю.

– В отношении Кхаджурахо – вы правы. Надо обладать накаленным сексуальным воображением или быть мальчишкой десяти лет, чтобы посчитать их аморальными. Но, дорогой мой, в этом-то и дело. Все фотографы красивых моделей знают, что полная нагота не имеет, ну, как это сказать, мы называем это секс-эппил – полового призыва. Чтобы получить его, надо искусно полураздеть женщину. Без этого снимок не будет иметь спроса, следовательно, успеха. Также и в фильмах – нас вовсе не интересует обнаженность и красота, а только секс-эппил. Пусть это даже будет некрасиво! Для всего есть свои законы, и, поверьте, они нами изучены.

– Охотно верю! – воскликнул Даярам, стискивая кулаки от возмущения. – Изучили, но не поняли, что совершаете преступление? Или вы идете на него сознательно?

– Громкие слова! При чем тут преступление?

– Преступление ваше и вам подобных – в спекуляции на самом лучшем в жизни – на красоте, которая облагораживает и возвышает нас, людей, украшает нашу далеко не веселую жизнь. А вы, вместо того чтобы учить понимать и ценить ее, учите, как втаптывать ее в грязь, как видеть за ней лишь животные чувства самца и самки. Великие боги! Красота – это средство, данное человеку, чтобы возвыситься и отойти от животного, цель, куда стремиться в жизни. А вы пользуетесь ею по изученным вами законам, не возвышая, а принижая и деморализуя людей. Да вы хуже, чем политики! Те лгут и обманывают нас словами, выворачивая все понятия долга, чести, свободы и права на пользу своей группировки, так что у обыкновенного человека голова идет кругом. Убедившись в обмане, он перестает верить словам. Но слова – еще полбеды. Вы подрываете веру в красоту, а это страшная беда для будущего, для тех, кто пойдет по жизни уже смолоду отравленным вашими змеиными произведениями!

Трейзиш слушал Даярама, сильнее прищуривая глаза и дымя сигаретой. Когда художник остановился перевести дух, американец положил ему руку на колено и сказал дружеским, доверительным тоном:

– Прекрасная проповедь! Не воображайте, что я ничего не понимаю. Но вы художник, родившийся с культом красоты в душе, с верным ее чувством и вкусом. А что же делать тому, у кого нет ничего этого, а есть вполне здоровая тяга мужчины к красивой женщине? Только, и не больше.

– Его надо и можно научить понимать красоту. Вы сами сказали: тяга к красивой женщине. Значит, любой человек понимает, что женщина красива? Значит, у него есть понимание красоты, только неразвитое?