Год Крысы. Путница - Ольга Громыко

— Вот он. — Витор протянул руку и вынул из щели между подушками свиток, еще не запечатанный.

Если приглядеться, то посреди Рыбки неподалеку от Йожыга можно было заметить дырочку от испачканного чернилами пера, в запале воткнутого тсарем во время обсуждения плана. Река была темно-синяя, чернила тоже, однако пятно притягивало Кастия, как убийцу — капелька крови, которую прочие считают просто грязью. Но он-то знает, что здесь произошло…

— Эй! На что ты там уставился? — Тсарь нетерпеливо тряхнул бумагой и бросил ее на прикроватный столик, где уже горела свеча и лежал красно-коричневый ломтик сургуча.

Начальник тайной стражи сморгнул, извинился за нерасторопность (проклятый недосып!) и поспешно развернул свиток.

Впрочем, для Кастия там новостей тоже не было, его интересовала только дата.

— Может, стоит перенести ее на пару дней вперед? — ненавязчиво намекнул он. — Или назад — гонец еще успеет…

— Нет.

— Савряне догадаются. Верхушка — так точно.

— Плевать, — жестко отрезал тсарь, растапливая сургуч. — В этот день они убили моего сына. Пусть знают, за что платят.

* * *

— Леваш!

— Мих! Какими судьбами?!

Батрак и лесоруб смачно обнялись. Со стороны это выглядело как схватка двух медведей — кто кого заломает.

— Да по тсарскому созыву, чтоб его! — Старые друзья наконец разлепились. — То палками махали, то вон камни да бревна возим, Йожыг латаем.

— А мы их для вас рубим! — хохотнул Леваш, поворачиваясь спиной, на которой висел в петлях огромный топор с изогнутой ручкой. Другой человек рад бы бросить такую дуру после трудового дня, но лесоруб привык к его немаленькому весу, как привыкают к тяжелым сапогам-грязеступам или тулупу. Леваш и двуручник когда-то так тягал, казавшийся полуторником за его широкими плечами. — Давно вы здесь?

— Третий день.

— И только сейчас встретились?! Ну молодцы-ы-ы! — укоризненно протянул лесоруб, хотя разминуться на длинной прибрежной порубке было немудрено: все завалено охапками веток, голоса забиваются стуком топоров и треском оседающих деревьев, а народу суетится несколько сотен.

— Так не разгибаемся с утра до вечера, куда там по сторонам глядеть! Садись, поговорим!

— Да я к реке за водой шел, — лесоруб показал пустой котелок, — парни там мои голодные сидят.

— Ничего, за лучинку не окочурятся! А хочешь — сюда их зови, в нашу похлебку воды дольем. Далеко стоите?

— Ща, может, докрикну. — Леваш повернулся к темноте, приложил руки ко рту и зычно заорал: — Эй! Робя! Айда сюда, тут угощают!

— А нам можно? — захохотали сразу от нескольких костров.

— А вам только за деньги! — не растерялся лесоруб.

— У-у-у, жлоб!

— От таковских слышу! К девкам в гости тоже с пустыми руками ходите?

Темнота не осталась в долгу:

— Тю, нашлась красота с бородой до живота!

— Такая сама платить должна!

— Девкам подарки не в руках, а в штанах носят!

— Гы-гы-гы!

— Ах-ха-ха!

Один зубоскал все-таки пришел, с бутылью вместо монет. Его с радостью приняли, как и подтянувшихся лесорубов. В костер подбросили дров, в котел не только долили воды, но и досыпали муки скалом.

Подошел один из тсецов-охранников, покрутился вокруг, неодобрительно зыркая на шумную компанию, однако крамолы не усмотрел и вернулся к своим.

— Ишь какие у вас браслетки знатные! — заметил Леваш, хватая друга за руку, чтоб разглядеть поближе.

— Тсарь одарил, — невесело хмыкнул Мих. — Вы тоже по приказу?

— Не, мы птицы вольные — по найму. А ты чего, весчанином заделался? Ну даешь!

— Батрачу помаленьку… Гляжу, и ты из «Рыжих волков» ушел?

— Да они через год после тебя и распались. Мавей с Дримом погибли, по дурости — в разбойничью засаду угодили, Сива без них заскучал и откололся, Лысый хворать часто стал, ну и я решил: побаловался, и хватит. Отец старый уже стал, пора было дело принимать. Во, познакомься с моими ребятами…

Леваш представил остальных лесорубов, Мих — весчан, зубоскал назвался сам. За такое дело тут же выпили, благо бутыль была не одна: покуда телеги разгружались в городе, Цыка успел сбегать на йожыгский рынок и прикупить чего надо. Мих с Колаем прикрывали — точнее, Мих прикрывал, работая за обоих, а Колай причитал, что «вот заметят и всыплют всем троим!». Не заметили, и теперь Рыскин отчим, гордо выпятив грудь, хвастался, с каким трудом было добыто ими (изо всех сил намекая — по большей части им) это вино. Одновесчане только посмеивались.

— А я сегодня нашего мольца видел! — неожиданно вспомнил Цыка. — Страшный стал, зарос весь, я его еле узнал. Стоял на пароме у пристани, вокруг толпа, как на ярмарке. Повез, видать, саврянам свои проповеди.

Батраки гнусно захихикали, радуясь, будто кринку закваски соседу в сортир подлили.

— Так им и надо!

Объяснили лесорубам, в чем соль, те тоже посмеялись. Пару лучин Мих с Левашом наперебой вспоминали молодость, потом разговор потихоньку увял. Поговорить было о чем, но лучше б послушать — устали. Прочие костры один за другим превращались из желтых лепестков в алые пятнышки, народ засыпал. Ярко горели только сторожевые, но краям и у воды. Хольгин Пуп, травянистый остров ближе к ринтарскому берегу, казался мохнатой великаньей шапкой, оброненной в реку.

— Эх, — вздохнул лесоруб, — сказочницу бы сюда.

— Угу, — поддакнул Мих. — Эх, была у нас на хуторе одна девчонка, так соловьем разливалась, что до вторых петухов с открытыми ртами сидели!

— О, к нам пару недель назад прибилась такая же! — оживился Леваш. — Бойкая, что синичка, худенькая, зеленоглазая….

— Прям как наша, — удивленно заметил Цыка.

— Как же ее звали-то? — принялся натужно вспоминать лесоруб. — Что-то звонкое, звучное…

— Рыска?

— Точно, Рыска!

— Да ты что?! — Батраки придвинулись поближе, сгорая от любопытства: как это их тихоню Рысочку угораздило заделаться бродячей сказительницей?!

— С ней еще два мужика было, — продолжал Леваш, — один ничего такой, рубаха-парень, хоть и жуликоват с рожи, а другой саврянин…

— Не, — разочарованно перебил Цыка. — Это не наша. Наша Рыска нипочем бы с белокосым не спуталась.

* * *

— Ой, Альк, что это? — Дорога шла в гору; шла долго и упорно, последнюю лучину коров вели под уздцы, и Рыска уже так устала, что по сторонам почти не смотрела. А сейчас вдруг подняла голову и увидела: на вершине холма, куда они так стремились, торчал из леса серый клык башни.