Император Крисп - Гарри Тертлдав

— И с фанасиотами мы можем поступить так же, — решил Крисп. — Если мы выкорчуем деревни, где ересь расцвела наиболее пышно, и переселим их жителей на дальний восток, скажем, к Опсикиону и выше, к Истру — в бывшем Кубрате и сейчас не хватает людей для обработки земли, — то через одно-два поколения фанасиоты, скорее всего, утратят свою веру, окруженные таким количеством крестьян-ортодоксов, как щепотка соли растворяется в кувшине с водой.

— Может получиться, — согласился Саркис. — В Видессе подобное уже проделывалось и прежде — иначе, как вы сами сказали, ваше величество, ваши предки не очутились бы там, где вы родились.

— Да, я читал про такое, — подтвердил Крисп. — Можно даже сделать переселение двусторонним и заткнуть крестьянами-ортодоксами бреши, которые появятся после высылки фанасиотов из окрестностей Эчмиадзина. Работа потребуется огромная, но если благой бог пожелает, мы таким способом разделаемся с фанасиотами раз и навсегда.

— Перемещать целые деревни — тысячи, а то и десятки тысяч человек — с одного конца империи на другой? И еще тысячи в обратном направлении? — спросил Фостий. — Не говоря уже об одной работе, подумай, сколько трудностей ты сам себе создашь!

Крисп раздраженно выдохнул:

— Вспомни — люди, которых мы только что победили, недавно разграбили и сожгли Кизик и Гарсавру, в прошлом году Питиос, и лишь владыка благой и премудрый знает, сколько поселений поменьше. Сколько забот и трудностей они нам уже доставили? Сколько их еще прибавилось бы, если бы мы их не одолели? А теперь положи их злодеяния на одну чашу весов, переселение деревень на другую и скажи, какая чаша перевесит.

— В Хатрише и Татагуше верят в Равновесие, — ответил Фостий. — Неужели ты справился с одной ересью только для того, чтобы присоединиться к другой?

— Я говорил не о Равновесии Фоса, а о тех весах, которые любой, имеющий хотя бы на драхму воображения, способен себе представить, — раздраженно бросил Крисп и тут заметил, что Фостий над ним смеется. — Ах, паршивец! Я и не думал, что у тебя хватит наглости подшучивать надо мной.

Фостий, что было ему свойственно, быстро стал серьезным вновь:

— Извини. Я проведу это мысленное взвешивание и скажу тебе свое мнение.

— Честное решение, — сказал Крисп. — А извиняться тут не за что — я понимаю шутки, даже над собой. Иначе Саркис провел бы немало лет в камере под зданием чиновной службы — если бы отыскалась такая, куда он поместится.

Генерал напустил на себя оскорбленный вид:

— Если бы меня посадили в тюрьму несколько лет назад, я не наел бы себе такое брюхо. Говорят, заключенных там хреново кормят — по крайней мере, по моим понятиям.

— Гмм-м. — Крисп повернулся к Фостию:

— Итак, куда склонились твои весы?

— Если это надо сделать, значит, надо. — Вид у Фостия был отнюдь не радостный, да и голос тоже, но Крисп его понимал. Он сам был не рад такому решению.

Когда он был еще мальчиком, его вместе с деревней переселяли дважды — один раз это насильно сделали кубраты, а второй — когда империя выкупила их у кочевников, так что ему были прекрасно известны ожидающие крестьян лишения.

— Но мне очень хотелось бы, чтобы нужды в этом не возникало.

— Мне тоже, — сказал Крисп. Фостий удивленно моргнул, и Крисп фыркнул: Сын, если ты думаешь, что такое решение доставляет мне удовольствие, то ты болван. Но я понимаю, что без этого не обойтись, и не пытаюсь уклониться. Мне бы тоже хотелось, надев красные сапоги, делать только то, что нравится, но приходится делать и то, что нужно, хотя в этом часто нет ничего приятного.

Фостий задумался над сказанным, и процесс этот четко отразился на его лице. Крисп отдал сыну должное; до похищения он, скорее всего, попросту отмахнулся бы от любых слов отца. Наконец, прикусив губу, Фостий кивнул. Крисп, весьма довольный, кивнул в ответ. Наконец-то ему удалось убедить в чем-то своего упрямого сына.

* * *

— Давай пошевеливайся! — крикнул солдат тоном человека, который уже раз двадцать кричал одно и то же и знает, что до конца дня ему придется повторить это столько же раз.

Женщина в выцветшем сером платье и с белой шалью на голове бросила на всадника полный ненависти взгляд. Согнувшись под тяжестью переброшенного на спину узла, она побрела прочь от крытой соломой хижины, в которой жила со дня своей свадьбы, и прочь от деревни, где прожили поколения ее предков.

— Благой бог проклянет тебя и пошлет навечно в лед! — прошипела она.

— Если бы мне платили золотой всякий раз, когда меня проклинают, то я за последние две недели стал бы достаточно богат, чтобы купить всю эту провинцию, — отозвался имперский солдат.

— И достаточно бессердечен, чтобы управлять ею! — вскипела крестьянка.

К ее явному ужасу, солдата этот упрек лишь развеселил. Не имея другого выхода — солдат и его товарищи противопоставили крестьянам сабли, натянутые луки и несгибаемую решимость, — женщина побрела дальше. Следом шли трое детей и ее муж, тащивший на спине еще больший тюк и волочивший на веревке двух драных козлов.

На глазах Фостия семья влилась в поток невольных переселенцев, бредущих на восток. Скоро они исчезнут из виду, как исчезает в реке капля воды. Некоторое время он еще слышал блеянье козлов, но вскоре и оно затерялось среди бормотания, жалоб, мычания коров, скрипа телег, на которых ехали крестьяне побогаче, и бесконечного шарканья ног.

Кажется, это уже двенадцатая опустевшая на его глазах деревня. Фостий и сам толком не знал, зачем наблюдает эту душераздирающую картину снова и снова.

Лучший из пришедших к нему ответов сводился к тому, что он отчасти сам виноват в том, что происходит с этими людьми, и потому обязан понять их чувства до конца, каким бы болезненным ни оказался этот процесс.

Вечером того же дня, когда солнце зависло над недалекими горами Васпуракана, он приехал с другим отрядом в очередную деревню. Когда крестьян начали сгонять на рыночную площадь, какая-то женщина завопила:

— Вы не имеете права так с нами обращаться! Мы правоверные, клянусь благим богом. Вот что мы думаем про светлый путь! — Она плюнула в пыль.

— Это так? — с тревогой спросил Фостий командующего отрядом офицера.

— Ваше младшее величество, подождите, пока соберут всех, и сами увидите, ответил капитан.

Крестьян становилось все больше, и наконец рыночная площадь заполнилась.

Фостий нахмурился и сказал офицеру:

— Я не вижу ничего такого, что указывало бы на то, что они ортодоксы или фанасиоты.

— В таком случае вы не знаете, на что надо смотреть, — заметил капитан и махнул рукой на угрюмую толпу. — Кого здесь больше, ваше младшее величество, мужчин или женщин?

Фостий поначалу не обратил на это внимания, но теперь всмотрелся в толпу заново: