Рубеж - Марина и Сергей Дяченко

Огонь над материной хатой… огонь над Оксаниным двором. Огонь над богатым домом в Миткином селе. Пекельный огонь, черти с вилами ждут, ухмыляются…

– Ты чего, чумак?!

Гринь мотнул головой:

– Ничего.

Сотникова нахмурилась:

– Ты вот что, чумак. Как домой вернемся, сходил бы в Киев, поклонился святым мощам…

Гринь усмехнулся. Надо же, «как домой вернемся»…

– Нет мне прощения, сотникова. Хоть на карачках в Киев поползу, хоть сам мощами лягу! Ты со мной, иудой, один хлеб жуешь – и на том спасибо.

Помолчали. Над самой землей прошелся ветер, Гринь потянул носом, надеясь услышать знакомый запах колыбели, – но пахло травой, водой и древесной гнилью, а больше ничем.

– Чем же тебе заплатили, чумак? – жестко спросила сотникова.

Гринь отвернулся.

Брови, как две угольные ленты. Яблоко в платочке. И щеки, как яблоки… Оксана.

– Ведь зрадник, он что? – раздумчиво спросила сотникова. – Он себя сам выгораживает, чорт, мол, попутал! И у Дикого Пана, не к ночи будь помянут, таких зрадников целый мешок, среди сердюков-то. Разве нет?

Над костром кружились, остывая, белесые хлопья пепла, а Гриню казалось, что идет снег, снег, снег.

Он разлепил губы и стал рассказывать. И чем дальше говорил, тем глуше болела затянувшаяся рана в боку, тем внимательнее глядела сотникова.

Говорил про Оксану. И не про ту, со смородиновыми щеками, красавицу, которой поднес шкатулку с жар-птицами. А про ту, с которой вместе свиней пасли и за бодливыми козами гоняли. Которая яблоками пахла и умела, как взрослая, повязать тряпицей ранку или вытереть подолом горькие Гриневы слезы. Это когда поймают на баштане и вожжами отдерут или когда с рыжей кобылы свалишься и бежишь за ней, проклятой, без всякой надежды догнать.

– Невеста твоя? – шепотом спросила сотникова.

Гринь покачивался – взад-вперед. Попробовал замереть – нет, будто не хватает чего-то. Дал себе волю, качнулся снова, взад-вперед.

…И как решил свататься. И как пошел чумаковать, хоть и страшно было, – из родного-то села первый раз в жизни. И как степь сперва подернулась маковым алым ковром, потом выгорела под солнцем, ощетинилась колючками, а по ночам над головой лежал все тот же бесконечный шлях – его и кличут Чумацким. И как спасались однажды от пожара – черный дым вполнеба. И как цедили воду из бурдюка; и как разъедает ладони эта самая соль… Только про то, как казнят в степи разбойников, рассказывать не стал.

И как вернулся домой. Принес денег на свадьбу и невесте подарок.

– Так это Оксану тебе Дикий Пан посулил? – медленно спросила сотникова.

– Н-не… Юдка.

– А родители что же, отдавать не хотели?

– Н-не… Родители… к тому времени уже в своей хате сгорели.

– Гонтов Яр?!

– Д-да… Пан… Юдка.

– Убью, – сказала сотникова и блеснула глазами так, что и глухой догадался бы: убьет Юдку… коли поймает.

Помолчали.

– Чумак, слышь…

Яринин голос зазвучал странно. Будто грудь сотниковой сдавили обручем и не дают вздохнуть.

– Чумак… Твоя Оксана красивая?

– Да, – сказал он, не раздумывая.

– Чумак… Ты за это ее полюбил? Так, что даже на зраду решился?

Гринь молчал.

– Чумак… Если девка… некрасивая… то лучше бы ей парнем родиться, верно?

– Кто же выбирает? – сказал Гринь шепотом.

Теперь смолчала сотникова. Гринь искал слова утешения и не находил – кто ж мог подумать, что гордая Ярина Логиновна так заговорит с ним. Хотя с кем ей, бедняге, еще говорить?

– Чумак… мы никогда не вернемся домой.

– Вернемся, сотникова.

– Нет, не вернемся! Мы в пекле. Все потеряли… дура! Надо было… Хведир, дурак… я его под ребра… а надо было…

– Писарчук? – спросил Гринь бездумно.

Сотникова разрыдалась.

Он сел рядом и стал утешать. Не впервой. К завтрему небось снова гонору наберется, станет очами блестеть и хвататься за несуществующие пистоли.

Сотникова была совсем худая. Кожа да кости. Нет в ней ничего от Оксаны – ни щек румяных, ни глаз, как вишни. Гонор один, да и тот подломленный.

– Чумак… Слышь…

– Да, Ярина Логиновна.

– Ты меня так не зови!.. Скажи, я совсем… никому не нравлюсь?

– Отчего же, – механически сказал Гринь.

– Скажи… я как опенок засушенный?

Гринь растерялся:

– Ну почему – опенок?

– Скажи – смог бы поцеловать меня, или лучше жабу поцеловать?!

Сотникова вдруг озлилась. Неведомо на кого – на себя ли, на Гриня, на судьбу.

– Что, страшная я, как смертный грех? Тебе, великому пану, и смотреть гадко, не то что голубить? Легче козу полюбить?!

– Ярина…

– Так уйди! – Сотникова неожиданно сильно толкнула его в грудь. – Уйди, коли тебе так противно!

Теперь озлился Гринь. Надо же, как выкаблучивается, скверная девка. Мало пороли ее, безобразницу!

Перехватил Яринины руки. Гонор – хорошо, а мужик все же сильнее, чем самая бешеная девка. И это правильно, а то невесть куда свет скатился бы через этих баб!..

Ярина сверкала глазами. Щеки – мокрые от недавних слез, искусанные губы распухают на глазах. Эх, глупое дите!..

Соленые губы-то. Оно и понятно.

Не укусила бы, как тот котенок. Зубы острые…

Нет, не кусается. Обмякла.

Совсем обмякла. И губы… живые. Ой, Господи!..

Гринь с трудом отстранился. Грех, грех-то какой. Приголубил-то девку скорее из жалости, а грешная плоть взбеленилась, теперь спать не даст. Ох, Ярина Логиновна!..

Сотникова сидела красная, как степь по весне. Вся в маковом цвете. И горячая, жарче, чем костер.

Эге, подумал Гринь удивленно. А ведь панночка та еще, с перцем панночка, ей бы не шаблей махать и не сотней командовать…

Пахло водой и ночью. Еле слышно шумели ветки над головой, и шумела вода, но стук Гриневого сердца заглушал все звуки.

– Слышь… чумак… спать пора.

И голос у Ярины Логиновны изменился. Сделался басовитым, как гудение шмеля.

Теперь поспишь, – подумал Гринь горько.

Столько ночей они провели бок о бок, и хоть бы что! Бывало, на одной рогожке укладывались рядышком, как два полена, бесчувственные, равнодушные, только одним озабоченные: спать.

Гринь улегся на бок, подтянул колени к животу, закрыл глаза. Сразу привиделась голая сотникова – но не такая, какой он ее из-под бурелома вытаскивал, безжизненная и окровавленная. Нет – чистая, легкая, как из бани.