Волкодав - Мария Семенова

– А то я не видела!

Венн кивнул:

– Не видела, госпожа.

Кнесинка молчала какое-то время, покусывая губу, и Волкодавмолился про себя, чтобы она прекратила этот тягостный для него разговор. Но наОко Богов как раз набежало белое облачко, и, наверное, именно потому егомолитва так и пропала впустую.

– Мне говорили, – вновь начала девушка, – чтоты ни разу не обратился к боярину, только через кого-то. Да я и сама не глухая.Ты венн: значит, всё это не просто так. Вы стали ссориться сразу, как только ятебя наняла. Вы оба мне служите, я вам обоим верить должна… а вы съесть другдруга готовы. Почему?

Мысленно Волкодав выругался, а вслух сказал:

– Не стоит об этом говорить, госпожа.

Она отрезала:

– Стоит! Я ведь тогда выбрала не его, хоть он мне иродственник! Должна я после этого хотя бы знать, что у тебя на уме?

«Государыня, – мог бы сказать кнесинке Волкодав. –Меня все твои витязи и бояре, сколько их есть, по первости проглотить былирады. Только Правый, когда понял, что я вместо пса при тебе, всё мне простил. АЛевый ещё пуще из шкуры полез, чтобы меня избыть. Канаона и Плишку, ухорезовсвоих, в телохранители сватал… Почему? Ведь не дураком родился?.. Когда черезСивур переправлялись, мне чуть глотку не грыз, чтобы тебя на первом паромеотправить. Сказать тебе, кнесинка, кого велиморцы на том берегу под ёлкойущучили?.. А Старая дорога? Нашёл времечко против нечисти исполчаться, сеструвезя к жениху. И когда те полезли, куда его молодцы подевались, хотел бы язнать? Не многовато ли, госпожа? А теперь сама подумай: кто в Галираде перваяневеста после тебя? Ну-ка, если с тобой… – тьфу, тьфу, тьфу! – …когос Людоедовым сынком мигом окрутят, чтоб зла не держал?.. Правильно:Варушку-красавицу, Лучезара свет Лугинича сестрицу тупоумненькую…»

Вот сколько всякого разного мог бы вывалить кнесинкеВолкодав. Вполне возможно, избавляя тем самым себя и её от множества зол. Веннулегче было бы откусить себе язык. Он сказал только:

– Я здесь тебя стеречь, госпожа. А не на родственниковнаушничать.

Ветерок шевелил его волосы, которые он только что впервыезаплёл после сражения обычным порядком.

Кнесинка поняла, что не выжмет из него больше ни слова. Исникла, чуть не расплакавшись от бессильной досады. В свои семнадцать лет онаумела разговаривать на торгу с шумливым галирадским народом и убеждатьсивогривых упрямых мужей, годившихся ей в деды. С одним Волкодавом у неёполучалось в точности по присловью о косе, нашедшей на камень. С тойсущественной разницей, что «камня» этого до смерти боялась вся её свита. Кто воткрытую, кто тайно. Сама кнесинка успела понять: если венн принял решение,уговаривать его бесполезно. Приказывать – тоже. А иногда и расспрашивать,почему так, а не этак. Вот и решил бы, с какой-то детской обидой вдруг подумалакнесинка. Раз и навсегда. За себя и за меня. За нас двоих. Так ведь не хочешь…

Возвращаясь вместе с нею к повозке, Волкодав обратилвнимание на конного отрока, быстрой рысью скакавшего от головы обоза. КромеЛучезаровичей верхами ездили только дозорные, которых высылали в стороны ивперёд. Волкодав отметил, как сразу насторожились, подобрались братья Лихие. Ихдело молодое, страсть хочется кнесинку хоть от чего-нибудь, а защитить. Сам онне слишком обеспокоился, увидя дозорного. Обнаружься на дороге что-нибудьвправду опасное, молодой воин, надобно думать, иначе нёс бы недобрую весть.Волкодав видел, как поворачивались к нему мерно топавшие ратники, о чём-тоспрашивали. Юноша в ответ махал рукой, успокаивал. Ратники замедляли шаг.

Подъехав к повозке, отрок соскочил наземь и приблизился,ведя рыжего коня в поводу.

– Государыня, – поклонился он кнесинке. –Прости, государыня, народ здешний троих мужей на дорогу прислал. Говорят, хотятслово молвить с тобой.

– Что за люди? – спросила Елень Глуздовна.Реденькая шёлковая сетка снова колыхалась перед её лицом, прижатая серебрянымвенчиком. – Как выглядят? Видел ты их?

– Говорят как вельхи, государыня, – ответствовалюноша и добавил, подумав: – как восточные. Хотя не совсем. И лицами вродевельхи, только…

Он пожал плечами и растерянно замолчал, отчаявшись передатьсловами странное чувство, которое навеяли на него лесные мужи.

– Ладно, – кивнула кнесинка. – Скажи, чтобыстаршины собрались сюда, и пусть приведут тех людей.

Отрок переступил с ноги на ногу:

– Они с оружием, государыня. Велишь отобрать?

– Ничего не отбирать, – сразу распорядилась мудраядевушка. – Мы здесь тоже с оружием. Не надо, чтобы они обижались.

Волкодав, конечно, ничего не сказал, но про себя одобрил её.Однажды ещё дома (так он, к собственному удивлению, думал теперь о Галираде) онслучайно услышал, как Эврих говорил Тилорну: «Чем примитивней дикарь, тем легчеобидеть». Он тогда принял эти слова на свой счёт и весьма оскорбился, но непоказал виду, потому что не дело обсуждать предназначенное не тебе. Тольковыждав полных две седмицы, он спросил у Тилорна, что значило «примитивный». Тотобъяснил. Теперь он вспоминал заумное слово и думал, как глупо было обижатьсятогда. Нужно родиться круглым дураком либо спесивым сольвенном, чтобы считать венновнеразвитыми и простыми, как топорище. Другое дело харюки. Если только это ивправду были они. Что взять с племени, которое вот уже добрых двести лет неказало носа из родных чащоб и мало кого впускало извне. Это только в сказкахмудрецы живут в запертых башнях, куда нет ходу смертному человеку. В жизни –шиш, не получится.

А чтобы обидчивые дикари, которым благородная кнесинкасохранила оружие, не обратили его против неё же, – на то и кормились подленеё трое телохранителей…

Красивое складное кресло, которое нарочно для таких случаеввезла с собой госпожа, сгорело вместе с шатром. В ход пошёл кожаный коробИллада: лекарь только поахал, предчувствуя, что хранимые там снадобья сейчас жепонадобятся кому-нибудь из болящих.

– Ничего, встану, – заверила кнесинка. – Экаяважность.

На ящик живо накинули красивое вышитое покрывало. Кнесинкауселась, служанки уложили правильными складками её белый, подбитый мехом плащ ивстали честь честью сзади и по бокам. Мал-Гона и Аптахар подоспели бегом, Декшапоявился чуть позже – не мог бежать из-за раны. Лицо у него и так было зелёное.Иллад сейчас же порылся в пухлом поясном кошеле и вложил ему в руку маленькуюжёлтую горошину. Декша отправил горошину в рот и, кривясь от горького вкуса,благодарно моргнул лекарю. Кивать было больно.

Левый – раненое достоинство – не пришёл совсем, хотя егозвали.

Лесные гости показались почти сразу, как только былиокончены суетливые приготовления. Трое мужчин, все невысокие и коренастые, водеждах из меха и толстого полотна, окрашенного дроком и лебедой в разныеоттенки жёлтого и красного цвета. Все трое показались Волкодаву схожими междусобой, как братья. Или отец с сыновьями. Цепко приглядываясь, он отметил просебя низкие лбы, тяжёлые челюсти, заметные даже сквозь бороды, и угрюмое выражениеглаз. Такое бывает у человека, который силится постичь нечто заведомонедоступное его разумению. Ну как есть харюки, определил про себя Волкодав. Угрюмцы.Кабы ещё не обнаружилось, что они поколениями женятся на родных сёстрах. Уж надвоюродных-то – как пить дать!