Украинский фронт - Федор Березин

Парфенюк говорит в совершенно нехарактерной для себя манере – очень визгливо и нервно, но наведенный ствол добавляет словам недостающую вескость.

– Всем отодвинутся! Отойдите от этого майора! Что, майор, упис…ся? Руки выше!

Вообще-то Шмалько совсем не обделал штаны – это глупое предположение. По-честному, он еще даже не врубился в ситуацию – она слишком неожиданна. Зато в нее сразу и конкретно вписался Дмитрий Беда.

– Слушай, Сережа, разве ты сейчас часовым? Вроде ж, Шампур? Нет?

– Не двигайтесь, Дмитрий Гаврилович, а то и вас засандалю, – лицо у Парфенюка белое: сейчас бы ведро холодной воды, но никто в комнате благоразумно не шевелится.

– Меня-то за что, помилуйте? – очень буднично и даже чуток игриво интересуется Беда.

– Молчите лучше, – почти неслышно шипит Парфенюк; во рту у него пена.

– Все-все, молчу, как скажешь, – сообщает Беда. – Может, я вообще выйду, а? У тебя тут с кем дела? С майором?

Глаза у Парфенюка мечутся по помещению: оказывается Громова с Ладыженским тут нет; как-то он упустил момент, когда они испарились. Беда цепко отслеживает все тонкости движений вооруженного человека. Дмитрий Гаврилович начинает, медленно подниматься с кровати: делать это спокойно тяжело – кровать старая и прохудившаяся, сидя на ее видавшей жизнь сетке проваливаешься чуть ли не до пола.

– Сидеть! Всем сидеть! – визжит Парфенюк. У парня явно истерика, а патронов в рожке полный комплект, хватит обновить обои во всем помещении.

– Да, сижу, сижу, Сергей, чего там, – очень заискивающе комментирует Беда. – Но ты уж не запутывай в конец. А то – то «сидеть», а то «отодвиньтесь». Ты не нервничай, Сережа, мы ж тут без оружия, так? Решил кого-то пришить? Так хоть объясни, чего? как? Мы вот как раз обсуждали, что турчаки лупят лучших людей города. Слыхал, Серый?

– Хватит меня заводить, – требует Парфенюк. Слюны у него и правда полон рот, но сплюнуть не получится – придется опускать голову и терять из виду мишень.

– Что стряслось-то, парень? – очень обыденно интересуется Беда. – Мы смирно сидим, не волнуйся. Ты что тепереча, на турчаков подрабатываешь, когда не в смене?

Парфенюк молчит, косит глазом на Дмитрия Гавриловича. Затем все-таки сплевывает. Получается неудачно, комок белых слюней течет по подбородку, увесисто капает на одежду: сцена отработана и детализирована в духе Андрея Тарковского. Все окружающие смотрят внимательно и напряженно – чего гениальный мастер и добивался. Минута, а может и более протекает в молчании.

– Так ты на турок пашешь, или как? – вклинивается в режиссерскую паузу Беда. Теперь на него вся надежда.

– Это не я на турок, Гаврилович, – наконец размыкает губы Парфенюк. – Это вот он – на турок.

– Э, э! Давай разберемся, Сережа… Слушай, забыл твое отчество!

– Неважно, Дмитрий Гаврилович, неважно.

– Неважно, так неважно. Кто ж против? Но давай разбере…

– А что, не на турок? – как-то отрешенно, не под ситуацию, спрашивает Парфенюк. – Они Таню Стекольщикову в аэропорту…

– Э-э, стоп! Откуда ты знаешь? Ты что, тело видел? Да и никто не видел. Тут…

– Они всех там передавили и сожгли, – убежденно говорит Парфенюк. – С турками заодно, гады. Так, майор? Вот пусть скажет?

– Подожди, майор! Молчи! – снова вклинивает Беда. – Ты что, Сергей, хочешь сказать, что командир батальона с турками связан?

– Вообще, надо бы всех их, – поясняет Парфенюк: наверное, для наглядности, ему бы сейчас акомпонировал поясняющий жест, в виде ребра ладони на шее, однако руки заняты. – Но Ладыженский с Громовым – они ведь молокососы, их просто втянули, приказали. А приказывал – он!

– А ему турки, значит, да? – любопытствует Беда.

– Почему нет? Если власти и менты с оккупантами «Вась-Вась», то что, армия лучше? – говорит Парфенюк, и лицо его при этом становится не таким мраморным – краснеет: для ведающих жизнь – это хороший признак.

– Сереж, так Андрей, он ведь по собственной инициативе действовал, не по приказу.

– Тем более, – цедит Парфенюк. – И вообще, вы что, Гаврилович, в адвокатах?

– Ну да, в адвокатах, Сережа! Куда ж денешься.

– А я тут суд не заказывал. Давай, майор, сюда!

Тут Беда неожиданно легко вскакивает и в миг оказывается прямо напротив ствола.

– Как же не заказывал? – спрашивает он спокойно, как будто и не преодолел только что скорость звука, сокращая расстояние. – Ты ведь и есть суд. Ты взялся судить. Ну так, суди. Приведи аргументы.

– Я сейчас пальну, Дмитрий Гаврилович. В сторону!

– Нет, я же адвокат! Так что выслушай, – Беда говорит быстро, скороговоркой; информационная емкость текста в пересчете на секунды возрастает. Вероятно, хотя бы на эти секунды он продлевает жизнь всех присутствующих в комнате: автоматическое оружие – штуковина неразборчивая. – Слушай, Парфенюк, а для чего янычары этих девочек в самолеты напхали, ты думал? Для того чтоб лучше горели, что ли? Ты знаешь, сколько этот транспортник американский стоит? (Как его там зовут-то?) «Мабудь» миллионов сто? Не легче ли было спалить девушек прямо в общагах? Никак не выходит совместная с танкистами акция, вот никак! Теперь пунктик «два». Для чего все-таки девиц в эти штатовские «Антеи» напхали? Думаю, на юг они направлялись. И не в Черное море их собирались сбрасывать. А везти подальше. Как можно использовать насильно захваченных иностранок? Ты, дорогой Сергей, мало на эту тему общался, все в себе хранил. А мы тут кое-что слышали, но тебе не доводили.

– Про Таню? – перебивает Парфенюк с некоторым изменением интонации. Сердце наверное у него в этот миг екает.

– Нет, не про Таню, Сергей. Извини. Про остальных. Тебе не доводили, дабы не расстраивать. И так наблюдали, что парень сам не свой. Наверное, зря не доводили, ведь, все едино, узнаешь рано-поздно. Девочек-то наших, эти гаденыши заморские, насиловали. Ты знал об этом? Представлял, наверняка. Ведь видел гадов вблизи, когда тебя вырубили. Мы предполагаем, что и везли их в Турции для чего-то эдакого. Может, кого и увезли. Потому не ясно, что хуже? Оказаться на чужбине в рабстве, или уж тут, в горящем керосине… Ты, конечно, можешь стрельнуть. Оружие у тебя. Давай, начни с меня. Только я тебе альтернативу предлагаю, Сергей.