Камбер - еретик - Кэтрин Куртц

Но внезапно в один день придет к тебе то и другое – потеря детей и вдовство; в полной мере придут они на тебя, несмотря на множество чародейств твоих и на великую силу волшебств твоих.

Книга Пророки Исаии 47:9

После часов безвременья, когда Эвайн похолодела, ощутив утрату, и застыла в горе, дорога в семь дней пути казалась ей крестным путем. Покидая свой любимый Шиил в канун Рождества, она знала, что Рис был в опасности. Тревогу за мужа разбудил Йорам, помогавший в сборах, рассказав о судьбе аббатства святого Неота. Рис пошел помогать Джавану, но Эвайн знала, что он не доверял Тавису. Ситуация в стране становилась все более критической. Одному Богу известно, удастся ли им выжить.

Эвайн не позволяла страху и отчаянию сковать ее, В эту ночь не стоило полагаться на помощь мужа или брата, надеяться можно было только на себя. То, что мужчины не забыли о ней после побоища в монастыре и Йорам приехал предупредить ее, было настоящим чудом. Слишком много дерини и людей нуждались в помощи камберианцев. Она же позаботится о безопасности тех, кто под ее опекой.

Она рассудила, что прислуге Шиила далее небезопасно оставаться у господ-дерини. Расплатилась со всеми и отпустила большинство. Своим любимцам она подарила дом со всем содержимым, не рассчитывая когда-нибудь вернуться. При себе она оставила четырех молодых воинов, еще не женатых, – ей не хотелось подвергать риску женщин и детей. Наиболее ценные списки и манускрипты, которые Эвайн планировала вернуть в киилль, были спрятаны под Порталом Шиила, а он сам был закрыт для доступа всех, кроме ее родственников. Для каждого была оседлана лошадь, остальные навьючены всем необходимым для еды и ночлега – Эвайн не решилась останавливаться в гостиницах.

Кроме того, не желая оставлять своего любимца в неведении о последних событиях и в бесплодном ожидании приказов, которые могут никогда не прийти, тайком от Йорама Эвайн послала Кверона найти и предупредить Ревана, Она заверила аббата, что остается в безопасности, а ребенок не родится раньше, чем через месяц. Кверону очень не Хотелось уезжать, но в конце концов он уступил, полагая, что Йорам одобрил это решение.

Всю ночь страхи за Риса не отпускали ее, но потом ей почему-то показалось, что дела у него пошли на лад. Позавтракав, она, весело смеясь, ехала на своем любимом гнедом жеребце возле Райсили, которая, сияя от счастья, скакала рядом с юным стражником. Малыш Тиэг сидел в седле перед Энселем, скрывшим церковное облачение под кольчугой. Мальчик весело щебетал, пытаясь сосчитать вьючных лошадей, следовавших кавалькадой, и на счете «три» постоянно сбивался. В солнечный рождественский полдень Эвайн была меньше всего готова к прикосновению смерти.

Она поняла, что конец Риса не был мгновенным, знала только, что он умирает. Это было как громовой удар – в легких Эвайн больше не было ни глотка воздуха, и она не могла вздохнуть. Она едва не вывалилась из седла, натянула поводья и склонила бескровное лицо к бархатной луке седла. Энсель тотчас пересадил Тиэга, несмотря на его протесты, на лошадь ближайшего слуги и оказался рядом.

– Что случилось? Ребенок?

– Нет… Рис! – удалось выговорить ей.

Обезумевшая от горя, она ушла в транс, стараясь выяснить положение мужа, обнаружить причину его беспамятства. Жизнь угасала, и он ускользал в темноту, куда она не могла добраться.

Это было странное чувство разъединения навсегда; Эвайн потянулась из последних сил.., и перестала ориентироваться. Он был очень далеко.., в Дассе?.. Но их разделяли не только многие мили. Эвайн могла чувствовать отзвуки дальних страданий ее отца, брата, Джебедия, но только не его, Риса.

Она заморгала и подняла глаза, удивленная, что солнце по-прежнему блестящей монетой сияло в зимнем небе, и по тому, как потрясен Энсель, поняла, что и он почувствовал. Эвайн спрятала лицо в ладонях и заплакала.

О нескольких следующих днях она мало что помнила. В памяти осталась только бесконечная дорога, безвкусная еда, которой ее кормили, и тревожный ночной сон.

Временами, особенно вначале, они мчались по заснеженной дороге, высекая копытами осколки льда и замерзшей грязи, а иногда по несколько часов кряду неподвижно стояли в лесной тишине, и Энсель делался очень беспокойным, если кто-нибудь кашлял или лошади ржали.