Щит судьбы - Дэвид Аллен Дрейк

Они отшатнулись от ее горящих глаз. Антонина повернулась в седле и перевела гневный взгляд на Менандра.

— Ты! Может, ты не достаточно стар, чтобы растерять все мозги? Может быть. Как бы ты разобрался с этой ситуацией?

На мгновение Менандр был слишком ошарашен, чтобы говорить. Затем, откашлявшись, сказал:

— Ну. На самом деле, пока вы говорили, я раздумывал, как полководец — я имею в виду Велисария — действовал в случае с кушанами. Во втором случае я имею в виду — не в первом, когда он хитростью заставил Венандакатру не использовать их в качестве стражников, а в другом, когда он… Ну, они охраняли нас, но не знали, что императрица — я имею в виду Шакунталу, не Феодору — была спрятана… ну…

Он замолчал, запутавшись. Затем сделал глубокий вдох. Парень слегка дрожал.

— Я имею в виду, что меня тогда поразило, как полководец использовал мед вместо уксуса.

Антонина вздохнула. Слегка расслабилась.

— Ты получаешь повышение, — проворчала она. — Ты теперь трибун Менандр.

Потом она посмотрела на других представителей командного состава. Ее глаза больше не горели. Но они были очень-очень холодными.

— Вот что вы сделаете. Вы найдете жен и дочерей, а также сыновей, отцов, матерей, братьев, а также двоюродных и троюродных и каких-нибудь еще братьев и сестер тех солдат, которые сейчас находятся в этой крепости.

Она сделала глубокий вдох. Глаза были холодными как лед.

— А если точнее, ты вы и ваши катафракты отправитесь сопровождать рыцарей-госпитальеров, пока они ищут всех этих родственников. Вы и ваши солдаты будете стоять рядом и выглядеть такими сладкими и вежливыми, как мальчики, поющие в алтаре, — или я сожру ваши кишки на завтрак — пока рыцари-госпитальеры убеждают семьи солдат, что потенциально ужасная ситуация для их мужей, отцов, сыновей, братьев, а также троюродных, четвероюродных и прочих родственников — будет разрешена, если семьи вернутся в свои дома и снова откроют магазины. И — самое главное — начнут готовить еду.

— Готовить еду? — подавился Гермоген.

— Да. Еду. Много еды. Большие блюда, какие я помню с тех лет, как жила здесь. Блюда со специями. Блюда, которые ты чувствуешь, находясь в миле от места приготовления.

Она посмотрела на крепость, все еще улыбаясь.

— Пусть солдаты уловят запахи приготовляемых домашних блюд, пока жуют галеты, выдаваемые в гарнизоне. Пусть они думают о своих теплых постелях с женами в них, пока спят на жестких матрасах — и это в лучшем случае, скорее они спят просто на каменном полу или земле в полном вооружении. Пусть они думают о своих маленьких магазинчиках и обещаниях тестей оставить им эти магазинчики в наследство, пока Амброз выступает с речами.

— Они никогда на это не согласятся! — прокричал Ашот. — Я имею в виду жен и дочерей. И их семьи.

Он расправил плечи и смело посмотрел на Антонину.

— Они не вернутся. Пока мы здесь. Я бы сам, черт побери, не стал возвращаться.

Она холодно улыбнулась.

— Вот в это я верю. Именно поэтому вас здесь не будет. Ни тебя, ни твоих катафрактов. Ни Гермогена, ни его пехотинцев. Я сама буду здесь в качестве гарантии. Их заложница, если они хотят так на это смотреть.

— Что? — воскликнул Гермоген. — Одна?

Внезапно на лицо Антонины вернулась обычная теплая улыбка.

— Одна? Конечно, нет! Что за глупость. Со мной останутся мои гренадеры. Вместе с женами и детьми.

Теперь все офицеры уставились на Евфрония. Молодой сириец встретился с их взглядами и расправил плечи. С улыбкой.

— Отличная мысль. Никто не будет беспокоиться, что мы кого-то изнасилуем. — Он содрогнулся. — Боже, да моя жена тогда убьет меня.

Ашот повернулся к Антонине. Невысокий, мускулистый армянин практически выпучил глаза.

— А если Амброз устроит вылазку? — спросил он. — Как ты думаешь, твои гренадеры — сами по себе — смогут противостоять ему?

Антонина не колебалась ни секунды.

— На самом деле — да. По крайней мере, здесь. — Она показала на ведущую к крепости магистраль.

— Мы на открытой местности, Ашот. Амброз может добраться до меня только двумя путями. Во-первых, послать своих людей по всем небольшим петляющим боковым улочкам. Тогда мои гренадеры абсолютно точно смогут противостоять ему… На такой-то местности.

Все офицеры качали головами. Ни одному катафракту даже в голову не придет направить лошадь в броне по подобному муравейнику.

— …или он может сделать массированный бросок копьеносцев — по этой дороге. Что он и сделает, если вообще что-то предпримет. По этой прекрасной дороге, которая достаточно широка, чтобы искусить всадника, но недостаточно широка для маневров.

Антонина очень одобрительно и одновременно снисходительно улыбнулась и взглянула на дорогу, о которой шла речь.

— О, да, на такой местности мои гренадеры превратят его в фарш. — Она встала в седле, чтобы выглядеть как можно выше. Конечно, больших результатов не достигла.

— Делайте, как я сказала.

Ее офицеры поспешили подчиниться, больше не возражая.

Возможно, из-за железа в ее голосе, когда она отдавала приказ.

Но возможно — только возможно — потому, что когда она встала в седле, от ее кирасы отразилось яркое египетское солнце, причем под таким углом, что на мгновение ослепило весь командный состав. И маленькая женщина показалась великаншей.

К полудню следующего дня первые семьи стали потихонечку возвращаться в Никополис. Антонина приветствовала их из шатра, который по ее приказу установили как раз в центре главной магистрали.

Первые прибывающие робко подходили к ней. Но обнаружив, что легендарная Антонина, та, которая так умело владеет кинжалом, при личном общении оказалась очаровательной и во всех отношениях приятной женщиной, они вскоре стали расслабляться.

К закату вернулись сотни жителей и начали постепенно общаться с гренадерами. Теперь все сирийцы научились разговаривать по-гречески, даже если многие из них и говорили плохо. Поэтому они были способны общаться с семьями солдат. Родным языком большинства этих людей был коптский, но, как и обычно в Александрии, они также бегло говорили по-гречески. К утру следующего дня семьи солдат уже чувствовали себя вполне свободно рядом с гренадерами. Да, мужчины пугали, вооруженные таинственным новым оружием, о котором столько говорят. Но их жены оказались самыми обычными, даже если они и иностранки, как и дети. И сложно — на самом деле невозможно — каменеть от ужаса при виде мужчины, играющего с собственным ребенком, или того, которого ругает жена.

К концу второго дня вернулась половина жителей Никополиса. Присутствие Антонины, заверения, соединившиеся с беспокойством об их бизнесе и собственности, оказались тем, против чего не устоять.