Сердце Зверя. Том 1. Правда стали, ложь зеркал - Вера Камша

1

Брат Анджело не лгал. Прошел месяц, и боль отступила, напоминая о себе лишь в ненастье и при резких движениях. Ричард уже спокойно ходил по дому, вставал, садился и даже поднимался по лестницам, то и дело забывая о проклятой ключице. Наказание следовало немедленно. Становилось чудовищно больно, а неожиданность не позволяла подавить стон.

Боязнь застонать при Катари удерживала от поездок во дворец сильней врачебных запретов и пространных рассуждений эра Августа о том, что лучше выждать лишнюю неделю, чем мучиться всю жизнь, как мучился со своей ногой отец. Юноша вытерпел месяц. Терять время и дальше было преступлением. Когда Катарина лишится власти, а в город войдут ноймары, думать и тем более действовать станет поздно. Он и так тянул слишком долго, вернее, не он, а сломанная ключица. Счастье, что у Эпинэ не дошли руки до бумаг сюзерена, но рано или поздно он доберется и найдет…

Надевая черный, с багряной оторочкой камзол, юноша забылся и дернул рукой. Переломанным костям это понравилось ничуть не больше, чем вошедшему вслед за слугой Штанцлеру, но бывший кансилльер хотя бы дождался, когда за сделавшим свое дело камердинером закроется дверь.

— Ты — член регентского совета, а я всего лишь отданный тебе на поруки старик. — Эр Август раз за разом пытался скрыть тревогу за шутками; получалось не слишком убедительно. — Не мне тебе указывать, и все же будь осторожен.

— Если кто-то мне и может указывать, так это вы, — ободрил старика Дикон, — но я не могу не ехать.

— Ты можешь пригласить Эпинэ к себе. Нам вовсе не обязательно встречаться, а Робер, как и большинство недалеких вояк, человек добрый. И он не может не понимать, в каком ты состоянии…

— Не в этом дело. — Бывший кансилльер слишком эсператист, чтобы говорить с ним о Щите Скал, а право на тайну Эрнани есть только у Катари. — Мне нужно взять из комнат Альдо… одну вещь. Ничего важного, но это… касается только меня и сюзерена.

— Кинжал Алана не может быть не важен! — В голосе Штанцлера зазвучала прежняя сталь. — Ты поступил опрометчиво, выпустив его из рук. Как бы ты ни любил сюзерена, ты не вправе рисковать реликвией. Особенно теперь, когда ты — это Надор, а Надор — это ты.

— Это…

Сказать эру Августу, что все не так, и он продолжит расспросы, а завещанию Эрнани место в огне. После того, как его прочтет Катари.

— Я верую в Создателя и умру в этой вере, но даже для меня клинок Алана — святыня, а ты… — Старик не остановится, пока не выскажет все, что считает своим долгом. Что ж, пусть говорит. — Ты рассуждаешь о древних богах и призрачных реликвиях и выпускаешь из рук то, что принадлежит Скалам. Сперва — кольцо, теперь — кинжал. Иногда я не понимаю тебя, Дикон. Твои предки никогда не забывали, кто они, никогда не поступались Честью и Памятью. Это я могу струсить, отступить, повести себя как дриксенский шляпник, но не потомок Алана и сын Эгмонта! Ты едва не предал отца ради Ворона, и ты предал его ради Альдо Ракана, но Повелитель не может быть тенью сюзерена, даже самого лучшего! Это Раканы — единая тень Скал, Ветров, Молний, Волн, что и нашло отражение в их гербе.

Без поддержки Повелителей, без их единства государи ничто; судьба династии это доказала. Я не верю в еретические гальтарские сказки, но я верю в человеческую память. Забывая, мы убиваем. Не себя — своих потомков. Не Оллары уничтожили Гонтов, а Штанцлеры. Если на то пошло, вам с Эпинэ следовало вернуть собственные имена, а не возвеличивать где надо и не надо имя Ракана…

Нет, я скажу все, даже если ты выставишь меня из дома. Из губящего тебя дома! Здесь ты узнал, что такое роскошь, и здесь же ты начал забывать… Мальчик из Надора не поставил бы на кон родовое кольцо. Оруженосец Алвы сделал это с легкостью.