Наследники Борджиа - Виктория Дьякова

— Беда! Беда пришла откуда не ждали! — В осиротевшем и погруженном в печаль доме князей Шелешпанских в Москве старый финн Сома, причитая во весь голос, вбежал в покои арестованного уже князя Афанасия, где у ложа тяжело раненного Алексея Петровича вели между собой разговор князь Ухтомский и княгиня Вассиана: — Накликали окаянные! Окружили нехристи обитель нашу!

Занятый безрадостной думой, Никита бросил на Сомыча нетерпеливый взгляд темных, как кусочки малахита, глаз из-под черных соболиных бровей, в котором еще легко читался гнев.

— Да подожди ты, дед, — немного рассеянно одернул он старика, — какие нехристи? Откуда взялись-то? Какая сорока тебе натараторила? Откуда появиться ворогу на Белом озере, да так, чтоб в Москве о том не ведали?

— Да ты поди вниз-то, государь! — Сомыч схватил Никиту за рукав рубахи и потянул его за собой. — Поди. Говорю тебе, гонец от князя Григория прискакал. Прислал батюшка Геласий выученника своего монаха Арсения о помощи с мольбой. Лица на иноке нет от усталости и горя. Идем, идем вниз, государь, он тебе лучше моего растолкует.

— Ну, идем, — пожав плечами, Никита согласился и тяжело вздохнул: — Час от часу не легче делается. Позволь удалиться мне, государыня. — Взглянув княгине прямо в глаза, Никита низко поклонился ей и, не дожидаясь ответа, вышел вслед за Сомычем.

У высокого парадного крыльца под раскидистой широкоствольной липой, по корявому стану которой в сгущающихся вечерних сумерках сновали взад-вперед проложенными дорожками неутомимые трудяги муравьи, Груша поливала из крутобокого глиняного кувшина свежей водицей на руки исхудавшему и запыленному геласиеву гонцу, а затем протянула ему длинное полотняное полотенце, вышитое алыми петухами.

— Лошадей не жалел, гнал что мочи есть, сердечный, — сердобольно заметила она, покачав головой, — вот, хоть помойся, оботрись с дороги. Государь-то сейчас спустится. А ты пока кваску медвяного глотни, только из погреба принесла, холодненький еще, и тестяными орешками с ягодной прожилкой побалуй себя…

— Благодарствую, благодарствую за доброту твою, — отвечал ей усталый монах, — да нету времени баловаться, милая. Мне б хлеба краюшку, коль не жалко. Да воды глоток…

— Да что жалко-то! — всплеснула руками Груша. — Что жалко-то, родненький! Сейчас хлеба принесу, сколько хочешь ешь, а может, молока крыночку? — спросила она с надеждой.

— Коль не в обузу будет, так можно.

— Сейчас я, мигом, — заторопилась Груша и подхватив юбку, побежала в кухню.

Едва она скрылась на тропинке за густыми зарослями спеющей смородины, на парадном крыльце дома появился Сомыч, а за ним поспешно спустился и князь Никита Ухтомский. Увидев князя, монах низко поклонился ему.

— Здравствуй, инок, — приветствовал его Никита, подходя. — Сказывал мне Сома, что от брата моего, отца Геласия, прибыл ты с Белоозера?

— Верно молвишь, государь, — отвечал Арсений, еще раз кланяясь в землю, — ни дня ни ночи отдыха не ведал я, чтобы довезти до государя Алексея Петровича весть от пастыря нашего.

— Черными хлопотами недругов своих государь наш Алексей Петрович занедужил тяжко, — печально сообщил ему князь Ухтомский, — уж не знаем, когда и оправится. Так что весть твою выслушать он не сможет. Говори мне, что велено.

— Как прикажешь, князь. Да пошлет Господь силы и здравие государю нашему Алексею Петровичу. — Монах перекрестился и снова склонил голову. — А весть моя такова: послал меня батюшка Геласий звать князя Алексея Петровича и тебя, государь мой, на помощь обители нашей. Черная рать бесовская явилась из-за озера и осадила монастырь, а с нею — воины неведомые, то ли ляхи, то ли еще кто. Лезут на стены псы иноземные, хотят разорить и спалить наши храмы, растоптать веру нашу. Так велел передать тебе батюшка Геласий. Младший брат твой, князь Григорий, с дружиной, что оставил ему государь, по первому зову нашему явился. Братья мои — монахи и мужики окрестные — все, кто мог, на стены встали. Но молод очень князь Григорий Иванович. А рать бесовская — дюже хитра и свирепа. Полчище неисчилимое! Князь, нам ведомо, десятка не робкого, да один он. Ратного люду у него — раз, два и обчелся. А загубят его ироды — кто во главе встанет? Потому взывает к тебе, Никита Романович, настоятель наш владыка Варлаам, брат твой отец Геласий и весь край белозерский, кто стар и кто мал: не медли, князь! Проси у государя войско! Скачи на подмогу!

Последние призывные слова дались гонцу уже с трудом. Вложив в рассказ все оставшиеся силы, инок побледнел, на лбу его выступила испарина, он зашатался и — не успел стоявший почти рядом Сомыч поддержать его! — упал без чувств под ноги князя Ухтомского.

Собравшийся вокруг дворовый люд в один голос ахнул от ужаса.

Никита, помрачневший от услышанного до черноты, молча поднял инока на руки и отнес в сени. Осторожно положил на скамью под иконами, поднес свечу к лицу и, обернувшись, позвал несмело заглядывавшую в дверь Лукинишну.

— Поди, взгляни, что с ним.

Старуха послушно скользнула в комнату, но подойти не решалась и в волнении переступала с ноги на ногу, теребя крупные увядшие чесночины на своем ожерелье «от сглаза».

— Что ты без толку топчешься? — сердито глянул на нее Никита. На его высоких загорелых скулах легли глубокие продольные морщины, как два шрама, рассекшие лицо. — Не видишь, человек душу Господу вот-вот отдаст. Быстро неси свои склянки с премудростями…