Золотая империя - Шеннон Чакраборти

– Ты сохранишь жизнь, – сказал Дара, с трудом сохраняя спокойствие. Ему хотелось встряхнуть ее, встряхнуть их всех. – В этом я клянусь тебе своей честью. Я верну тебя к твоей матери в Та-Нтри, а остальных членов твоего племени – в Ам-Гезиру.

– Как насчет тех из нас, кто не живет в Ам-Гезире? – Она сощурилась. – Как ты не понимаешь, что этот город принадлежит не только вам? Тысячи джиннов и шафитов зовут Дэвабад своим домом, не зная мира за пределами Дэвабада, и не хотят его покидать. Что станет с ними?

– Они поступят так же, как веками поступал мой народ: останутся жить здесь под иностранным правительством. Они провозгласят Манижу своей королевой и будут подчиняться ее власти.

– Власти женщины, которая замышляла расправу над ними? Которая убивала их соплеменников и казнила свой собственный народ?

– Да! – Дара всплеснул руками. – И она далеко не худший вариант из тех, кто сидел на этом троне! Ты, верно, живешь в сказке, если воображаешь, что это может кончиться как-то иначе? Я вижу, как истощала ты и твоя подруга. Я слышал разговоры о голоде и смертности в твоем секторе – во всех секторах. С неба сыплются сверчки и осколки льда. Сады поражены болезнями, а леса гниют. Вы заморите себя голодом. Вы падете, один за другим, множа счет мертвецов. И когда гнев Манижи перевесит ее терпение, а вы будете слишком ослаблены, мы возьмем силой то, что вы могли бы отдать добровольно.

В ее глазах полыхнул огонь.

– Нас больше, чем вас. Другие племена тоже держат оборону…

– Она владеет магией.

На лице Зейнаб отразился настоящий шок.

– Этого не может быть. Она бы уже использовала ее против нас.

Все внутри него сжалось в тугой комок. Только жуткая правда, которую Дара так сильно не хотел признавать, могла заставить эту девушку образумиться – но даже произносить ее вслух казалось кощунственным.

– Это… новый поворот, – наконец сказал он. – Я и сам не вполне понимаю как – она не посвящает меня в свои тайны. Но я видел, как она пользовалась магией. Иной магией. После казни предателей дэвов и в присутствии ифрита.

Зейнаб уставилась на него. Пусть ее лицо и скрывала вуаль, но он видел, как непроизвольно расширились ее глаза от страха, который невозможно было скрыть.

– Что ты говоришь, Афшин?

– Что ваше время вышло. – Дара снова сложил руки в жесте дэвского благословения. – И я прошу… я заклинаю тебя сдаться. Я не хочу видеть столько смертей, принцесса. Каве был не просто старшим визирем. Он был любовью всей ее жизни, ее ближайшим другом с самого детства – и она подбирала с дороги его оторванные части тела. Она не сжалится.

Зейнаб отступила назад, на ее лице отразилась настоящая паника. И хорошо. Дара хотел видеть панику, хотел распалять ее, пока принцесса не возьмется за ум.

– Мы сняли наши реликты, – прошептала она. – Яд не…

– Она придумает что-нибудь другое. Неужели ты не понимаешь, аль-Кахтани? Вы проиграли. Спасайся сама и спасай то, что осталось от твоего народа, пока их кровь не окажется на твоих руках.

– На моих руках? – переспросила она с гневом в голосе. – А что насчет твоих рук? Ты утверждаешь, что больше не хочешь видеть смерть, приходишь сюда с намеками о магии крови, рисуешь образ тиранши, обезумевшей от жажды мести, однако, если бы ты только захотел, ты мог бы закончить эту войну в одночасье всего лишь одним метким ударом.

Когда истинный смысл слов Зейнаб дошел до него, в душе Дары вскипела ярость.

– Ты думаешь, я могу навредить ей? – в ужасе спросил он. – Я ее Афшин, она моя Нахида. Если она в чем-то и не права, то лишь потому, что твой отец…

– Мой отец мертв, – оборвала его Зейнаб. – Я не стану отрицать, что он обращался с ней ужасно, как и то, что его правление оставило свои раны на городе, но его больше нет. И отдать Дэвабад в руки чудовища, потому что «иначе нас всех убьют», – это не выход.

Чудовище. Как легко этой девушке, прожившей на свете всего несколько десятков лет, бросаться такими заявлениями. Она не видела, как страдал веками ее народ. Она не выворачивала тело и душу наизнанку, пытаясь все исправить, лишь для того, чтобы все ее усилия пошли прахом у нее на глазах.

И все же…

И все же. Убитые дэвы, выдавшие свои имена, и холодная торжествующая ухмылка Аэшмы. Удар магии, вышвырнувший Дару с арены.

«Прости, Афшин. Но теперь я все буду делать по-своему».

Зейнаб не отрывала от него взгляда, и Дара с шипением отвернулся, уставившись в ночной лес. Огненная дрожь сердито потрескивала в его пальцах.

И что ему делать? Что Дара мог сделать? Даже мысль о том, чтобы причинить Маниже боль, не укладывалась в голове. Она потеряла своего спутника жизни, своих детей, свою магию. Она пыталась пойти на контакт с джиннами, а дэвы, которых она хотела спасти, чуть не вырвали из-под нее престол.

– Ты бы не пришел сюда без ведома Манижи, если бы доверял ей, – произнесла Зейнаб решительно. – Разу верит, что в тебе еще осталось что-то хорошее. Пожалуйста… помоги нам.

Рука Манижи на щеке Дары, разворачивающая его лицо к себе, когда он рыдал над водами Гозана, даруя ему первую надежду со времени падения Дэвабада. То, как она заботилась и вдохновляла своих последователей в Дэвастане, сплотив вокруг себя группу разношерстных обездоленных жертв трагедии. Ум и страсть, которые, он не сомневался, сделали бы Манижу прекрасным лидером в лучшем мире.

Дара сцепил руки в замок за спиной.

– Я тебя предупредил.

– А я тебе ответила. Мы не сдадимся ей. Так что позволь и мне предупредить тебя. Хочешь избежать большего кровопролития? Разберись с женщиной, которая стоит за этим. – Зейнаб развернулась на каблуках. – Разговор окончен.

Дара вернулся во дворец в подавленном настроении. Его раны все еще заживали – или все никак не заживали, одному Создателю ведомо, – и прогулка переутомила его, поэтому к тому времени, когда он добрался до своей маленькой комнаты рядом с конюшнями, все его тело и мышцы ломило.

На ходу он прижимал запястье к груди. Око Сулеймана, проклятый реликт невыносимо болел, и тяжесть металла раздражала незажившую кожу. Уже не в первый раз Дара подумывал о том, чтобы просто отсечь себе руку, какие бы ни были последствия. Эта боль не могла быть намного лучше преисподней.

У дверей его ждали два воина, Иртемида и молодой рекрут, какой-то желтолицый юнец, имени которого Дара не помнил.

Он недовольно остановился.

– Вы заграждаете мне путь к кровати.

Иртемида была напряжена.

– Афшин, где ты был? Мы искали тебя несколько часов.

Дара вдруг осознал, что к его сапогам прилипли пожухлые листья.

– Гулял.

Юнец нахмурился: