Искра - Рейвен Кеннеди

Но Слейд не сводит с меня глаз.

– Воспользуйся лентами, – убеждает он, и из моего горла вырывается сдавленный всхлип.

– Я не могу.

Мидас притягивает меня еще ближе, с такой силой схватив за талию, что я задыхаюсь – особенно когда он насмехается:

– О, она тебе не сказала? Она потеряла эту привилегию.

Мидас кивает, и Слейд опускает взгляд на мою левую руку, вокруг которой еще повязана лента.

Лицо Слейда искажается в гримасе ужасной муки, и он снова смотрит мне в лицо.

– Аурен…

Щеки, будто огнем, обжигают слезы, а грудь раздувает от гулкого крика ярости, которая назревает как буря.

– Она беспомощна и полностью в моей власти, а если ты применишь силу, умрет от моей руки.

Мой гнев поднимает голову из-за клубящихся облаков, слово «беспомощна» отдается в них эхом, бренча напряженным буйством.

– Десять секунд, Ревингер, – резко выкрикивает у моего уха Мидас, но я его не слышу. Не слышу, что отвечает Слейд, и не замечаю отчаянного замешательства на его лице, когда закрываю глаза.

Потому что слышу только гром.

Разъяренный, пернатый зверь с острым клювом готовится к шторму, а я готова наблюдать за его буйством. Она расправляет крылья, сверкнув зубами, глаза ее такие же золотые, как у меня. Пронзительный крик, треснувший как молния, раскалывает не море. Он раскалывает меня.

Раскаленная угроза раскрывается во мне, как трещина в земле, и, возможно, Мидас тоже ее чувствует, потому что слегка оступается.

Я открываю рот, сделав вдох, и этот гнев похож на глоток свежего воздуха, которого я себе никогда не позволяла.

Но теперь я вдыхаю его полной грудью, и, оказывается, мне нравится этот привкус.

Я распахиваю глаза, тело раскрывается, в ушах стоит рев терзаемых штормом волн. Я смотрю на свои руки, на огонь, горящий под кожей, и чувствую только нереализованную, неукротимую, дикую силу.

Ночь смогла украсть солнце, а Мидас украл мои ленты, но я не беспомощна.

Я тотчас взываю к магии, которой управляют не солнце и другие, а управляю я.

Потому что каждый позолоченный дюйм, каждый металлический блеск выковала я.

Время замерло, и, наполнив грудь еще одним вдохом, я обмякаю в руках Мидаса, позабыв о клинке. Открываю рот и поднимаю руки, взывая к золоту, которое создала я.

И оно откликается.

Чувствуя огонь в глазах и яростный трепет крыльев в груди, я учиняю золотую расправу.

Пол плавится, стены кровоточат: каждый кубок, ткань, инструмент, стул становятся вязкими и податливыми, расплавленными чистой яростью, которая бушует в моих венах.

Стражники Хайбелла кричат, когда внезапно их доспехи растворяются, и одним взмахом запястья я заставляю их проглотить расплавленный металл. Он выливается им в рот, заглушая крики. Убегающие стражники увязают в полу, который удерживает их, не желая отпускать.

Даже позолоченный клинок, приставленный к моему горлу, тает в одночасье, и Мидас, вскрикнув от удивления, отшатывается.

Я поворачиваюсь, еще раз взмахнув запястьем, и золото за спиной Мидаса начинает отслаиваться от стен, как густая краска. Липкие завитки вмиг вытягиваются и хватают его, оторвав от меня. Тело Мидаса прилипает к медленно закипающей стене, а портьеры стекают позолоченными каплями и обвиваются вокруг его тела, пригвождая к месту.

– Аурен! – кричит он, но я не слышу его голоса. Создание в груди выступает в полную силу и не отвечает ему.

Я оборачиваюсь на топот облаченных в доспехи мужчин. С коварной улыбкой безжалостно обращаю их, потому что ко мне никогда не проявляли милосердия.

Я поочередно пользуюсь всем, что попадается под руку, и золото льется, направляемое моим приказом.

С люстры сочатся острые иглы позолоченного дождя и насквозь пронзают одного стражника. Канделябры на стене тают, как свечной воск, и капают на голову другого. Еще троих поглощает земля, и они замирают кричащими статуями, наполовину замурованные полом.

Я вижу юбки убегающей королевы Кайлы, брошенную позолоченную корону, ожерелье и шаль. Создание во мне от раздражения напрягается, но я поворачиваюсь к остальным солдатам Хайбелла и Рэнхолда и с удовольствием их убиваю.

В венах стучит кровь, задавая требовательный ритм моему бешено колотящемуся сердцу.

Потому что этого мало. Этого выплеска мести, этой высвобожденной силы мало.

В ушах стоит оглушительный разъяренный визг, с каждым взмахом крыла я будто взлетаю все выше и выше. Моя моральная сила порхает на ветру бушующей ярости.

Я убиваю всех стражников в зале, не останавливаюсь, пока их крики и убегающие тела не оказываются в липкой хватке моего золота, которое сокрушает их и поглощает.

Бальный зал превратилась самое настоящее море багрово-золотых волн, готовых затопить весь мир.

– А-Аурен…

Мы со зверем поворачиваемся и сверкающими глазами смотрим на Мидаса, прижатого к стене. Его тело наполовину пристало к ней, и мои губы растягиваются в злобной улыбке, которая вовсе мне не присуща.

Когда он приставил к моему горлу клинок, я поняла, что хочу не просто убежать от него. Я хочу его уничтожить.

Мидас смотрит на меня безумными глазами, пока золотые пальцы прижимают его к стене, держа в подвешенном состоянии. Вот он уж точно окончательно и бесповоротно беспомощен.

– Аурен, отпусти меня, – взмаливается он тонким голосом, пытаясь вырваться. – Ты же этого не хочешь.

Я чувствую, как наклоняется моя голова, чувствую, как смотрит на него во все глаза мой зверь.

– О, но я хочу.

Мой голос опаляет его и заставляет дергаться от выжженного клейма.

– Аурен. Драгоценная…

Мне обжигает горло жестокий, свирепый смешок.

– Я не твоя Драгоценная.

Я стою напротив мужчины, который на протяжении целых десяти лет использовал меня, лгал, манипулировал, угрожал и дурно обращался. Я смотрю на него, и ненависть смотрит вместе со мной.

Мидас вздрагивает, когда я поднимаю руку и кладу ладонь ему на щеку, задевая ее отрубленной лентой. Я наклоняюсь близко-близко, чтобы голосом обжечь его лицо. Он смотрит мне в глаза и видит опаляющую мой взгляд ярость.

– Нельзя отрезать у своей марионетки веревки и ждать, что она будет плясать под твою дудку.

Мидас уклоняется, и от его лица отливает кровь.

Я провожу ладонью вверх, а потом касаюсь пальцем еще покоящейся на его голове короны.

Может, он и носит корону, но золотой ее сделала я.

При одной мысли об этом я завиваю острые концы на каждом зубце. Золотая корона склоняется передо мной, показывая, кто на самом деле у власти. Мидас дергается, когда корона сжимает его голову, будто когтями, впиваясь с такой силой, что на лбу у него выступают капельки крови.