Ведьмаки и колдовки - Карина Демина

Откуда оно?

— Ваши очи столь прекрасны, что сил нет в них глядеться, — сказал пан Вильгельминчик громко, должно быть, чтобы Габрисия точно расслышала.

А заодно уж две девицы, которые синхронно вздохнули. Видно, их очи никому настолько прекрасными не показались.

— Не глядитесь тогда. — Габрисия проявила великодушие, но его не оценили.

— Не могу не глядеться!

— Почему?

— Сил нет!

— Экий вы… бессильный…

Пан Вильгельминчик сам по себе был хорош. Высок. Статен. И лицо мужественное, открытое, хоть портрет рисуй…

…вчера вот рисовали, остановившись на аллее, которую облюбовали живописцы, и пан Вильгельминчик, присев на низенькую скамеечку, позировал. А портрет же, писанный углем, но довольно точный, пусть и слегка приукрашенный, вручил Габрисии.

На память.

— Вы шутите, дорогая Габрисия, — наконец догадался он. — У вас прелестное чувство юмора!

И засмеялся.

…не бедный…

…и должно быть, ему действительно симпатична Габрисия. Быть может, он даже вполне искренне уверен, что влюбился и что любовь эта — самая настоящая, которая до конца его жизни…

…и чего, спрашивается, Габи надо?

— Дорогая Габрисия! — Кавалер встал на одно колено, правда предварительно кинув на травку платочек. Оно и верно, пусть травка с виду бархатная, но на деле-то пыльная, грязная, а у него штаны белые… — Я имею сказать, что люблю вас от всей души.

И из кармашка коробочку достал бархатную, вида характерного. Пальчиком крышку откинул и протянул:

— И буду безмерно счастлив, если вы станете моею женой!

Девицы, которые прогуливались в отдалении с видом таким, что будто бы сами по себе гуляют и вовсе не подсматривают, остановились.

Зашептались.

Раскрыли веера, смотрят на Габрисю, на пана Вильгельминчика, которому явно неудобно стоять на колене и с зонтиком в одной руке, а с кольцом в другой. И вообще на редкость дурацкий у него вид… и чем дальше, тем более дурацким он кажется… и надо бы ответить.

Хмурится пан Вильгельминчик.

Чего ждал? Восторга?

Он ведь привык, что им восторгаются… красавец… и она красавица… ныне титулованная… не стыдно в обществе показаться, да что не стыдно, такой женой и похвастать можно… идеальная пара, почти как в ее, Габи, прежних мечтах. Только сбывшиеся, они имеют какой-то горьковатый привкус.

— Нет, — сказала она и коробочку закрыла. — Извините, но нет.

— Почему?!

Какое искреннее недоумение.

И обида.

Он ведь завидный жених. В «Гданьской хронике» идет под пятым номером списка самых завидных женихов. И многие девицы счастливы были бы обратить на себя внимание пана Вильгельминчика. И он обращал, правда, не на девиц, поскольку с ними связываться себе дороже, но все ж таки…

— Дорогая Габрисия, — он неловко поднялся и сунул зонт под мышку, — понимаю. Я слишком тороплю события, однако же подумайте, разве вы найдете пару более достойную вашей красоты?

Тут он несколько покривил душой, поскольку в той же «Хронике» имелись и первые четыре пункта, но сын мэра был связан обязательствами, да и про иных ходили такие же слухи, так что пан Вильгельминчик в будущем году имел все шансы получить почетное звание самого завидного холостяка.

— Красоты? — странным голосом переспросила она. — Красоты… вас только она интересует?

— Что? — Пан Вильгельминчик вопроса не понял. — Конечно… вы же красивы.

— А если перестану быть красивой?

— Как?

— Как-нибудь… скажем, ваша ревнивая полюбовница в лицо кислотой плеснет…

— У меня нет ревнивых полюбовниц…

— Или заболею… к примеру, оспой… проклянут… да мало ли что в жизни приключиться может.

Престранный разговор ставил пана Вильгельминчика в весьма неудобное положение, куда более неудобное, нежели недавнее, с зонтиком и кольцом.

— Просто представьте, что я, ваша супруга, стала вдруг… уродлива. Что тогда?

— Н-ничего… наверное. — Пан Вильгельминчик попытался представить, но получалось не очень хорошо. Его жена уродлива?

Боже упаси!

— А хотите, я скажу что? — Габрисия наклонилась к самому уху. — Вы тогда расстроитесь. И спросите себя, в чем же так перед богами провинились. Вы решите, что наказали вас. И, не желая быть наказанным, сошлете неугодную супругу в какую-нибудь глухую дальнюю деревеньку… а в свете объявите ее больной. Лучше больная, чем уродливая.

Пан Вильгельминчик прикинул и согласился. И вправду, много лучше.

— Сами вы верность, естественно, хранить не будете, заведете любовницу… и вас не осудят. У нас почему-то мужчин не осуждают за измену, это женщинам полагается быть верными. Главное, что о жене своей вы будете вспоминать изредка. Навещать хорошо если раз в году, а может, и того меньше… потом у вас появится мысль, что хорошо бы ей умереть. Нет, на убийство вы не решитесь, слишком слабовольны. Но вот тайные надежды… их ведь не спрячешь… да и то правда, к чему жить некрасивым?

— Вы… — пан Вильгельминчик не нашелся сразу с ответом, — вы… шутите?

— Какие шутки? — Габрисия поднялась. — К сожалению, я серьезна…

— И замуж не выйдете? — уточнил пан Вильгельминчик, подумав, что, возможно, оно и к лучшему. Уж больно странные беседы… идеальной его спутнице надлежит не только идеально выглядеть, но и вести себя соответствующим образом.

— Нет, конечно, нет… не за вас…

Габрисия забрала зонтик.

— И провожать меня не стоит…

Пан Вильгельминчик и не собирался, но за этакий отказ, позволивший ему соблюсти приличия, был благодарен.

Жаль…

…из них получилась бы красивая пара…

Мазена сидела перед зеркалом.

Так легче.

Не приходится смотреть в глаза отцу, который стоял за спиной. В зеркале он — размытая тень, безликая, бесплотная. А теней Мазена не боялась.

— Я тобой недоволен. — Жесткая рука легла на плечо. — Я очень тобой недоволен, Мазена.

…его недовольство с запахом ветоши и гнили, лавки старьевщика, в которую Мазена как-то заглянула любопытства ради. Тогда она еще не знала, что излишнее любопытство чревато проблемами.

— Я сделала все, что смогла.

Мазена подвинула футляр, который доставили из хранилища. Фамильные изумруды… что еще можно надеть в столь важный вечер? Сегодня объявят об официальной помолвке.

— Ты могла гораздо больше. — Отец коснулся шеи, помогая застегнуть ожерелье. Сработанное в позапрошлом веке, оно было вычурным и тяжелым.