Детский мир - Марина Ли

– Сами виноваты, – взбрыкнул молчавший до этого Арсений. – Вы же Ёлке хотели горло перерезать! Мало я вас тогда придушил.

Папочка мучительно покраснел под шестью шокированными взглядами и проворчал:

– Никто её не собирался резать… Я просто проверить хотел.

– Да-да, – я подалась вперёд. – Что проверить? Я это или Тоська? Не пойму я вас. – я посмотрела на бабушку, – Вы так восхищаетесь тем, что я на вашего Русю похожа, а мы с Тоськой, между прочим, на одно лицо были.

Были.

Арсений опустил руку под стол и успокаивающе похлопал меня по колену, я посмотрела на него с благодарностью, желая успокоить – впадать в истерику или глубокий обморок я не планирую – а затем посмотрела в глаза удивлённой маме: – Бракованный ребёнок вам не нужен, так я понимаю? – сухо сглотнула и поднялась на ноги. – Вам же плевать. Она умерла, а вам плевать. Вы даже не горюете. Вы… какие вы люди после этого, а?

Мамочка громко всхлипнула в ладони, спрятавшись от моего обличительного взгляда, а папочка бросился её утешать.

– Боги они, разве ты ещё не догадалась, – грустно улыбнулась лошадиным лицом Валентина, и все мужчины за столом, кроме Северова, то ли застонали, то ли проворчали что-то невразумительное. А я неожиданно сдулась, растратив весь свой пыл, и опустилась на стул.

Было стыдно за эту вспышку ярости и противно из-за того, что я так открылась перед этими чужаками.

– Объясните, – попросила я, мечтая побыстрее убраться отсюда, – зачем мне сближаться с вами.

Они смотрели на меня молча. Мама болезненно кривилась, её тонкие пальцы теребили золотую пуговицу на жакете, а я не могла оторвать взгляда от аккуратных, покрытых прозрачным лаком ногтей. Интересно, каково было бы жить рядом с ней?

На мгновение я позволила себе уплыть в мир фантазий, представив, что последние пятнадцать лет моей жизни прошли не так, как прошли, что я росла среди этих людей. Меня, наверное, любили. И баловали, конечно. Мягкие черты лица матери говорили о том, что такая женщина умеет баловать от души. И папа, видимо, баловал тоже, потому что мы с мамой были бы его единственным и самым любимым сокровищем. Дядя Серёжа стал бы моим лучшим другом и потворствовал бы всем моим авантюрам, а дядя Денис – с ударением на первый слог – отчитывал бы нас за шалости. Бабушка кормила бы пирогами с вишнёвой начинкой, а дедушка…

Мой дедушка бог.

Усилием воли я отогнала от себя пасторальную картинку и виновато посмотрела на стюарда, бесшумно уничтожающего следы моего помидорного гнева. Неосознанно подвинулась ближе к Арсению, остро нуждаясь в его поддержке, в силе его рук, в тепле, исходящем от его надёжного тела и тут же поймала на себе задумчивый взгляд дяди Серёжи. Он кивнул своим мыслям, словно что-то понял, словно только что решил какую-то сложную задачу, криво улыбнулся мне, подмигнул Северову и качнул в нашу сторону бокалом с вином.

– У богов свое видение мира, – проговорила Валентина, когда стюард отошёл от стола и замер у двери рядом с двумя другими своими коллегами, – свои правила и своя мораль… Я так сочувствую твоей боли, правда. Я понимаю, она всегда была рядом с тобой. Ты привыкла. Ты не знала всей правды. Вас не подумали разлучать. И рано или поздно трагедия всё равно бы случилась. Хотя лишней жестокости можно было бы избежать… Но знаешь что, – она виновато посмотрела на мою маму, которая уже не плакала, но сидела тихо, как мышка, и всё ещё крутила пуговицу на жакете, – легко обвинять кого-то в бесчеловечности, но стоит поставить себя на место обвиняемого, и ты поймёшь…

Я нервно тряхнула головой. О чём вообще она говорит? О какой правде? Её грустная сочувствующая улыбка, её успокаивающий тон. Я так Тоську утешала, когда у нас хомячок умер.

Когда умирает близкий человек, нормальные люди используют другие слова.

Нормальные. Я мысленно усмехнулась своей наивности. Ёлка-Ёлка, глупое ты дерево, где ты видела здесь нормальных людей.

– Подожди! – Валентина заметила мой скептический взгляд и подняла руку, призывая меня к спокойствию. – Я договорю, хорошо? Из всех присутствующих я, наверное, лучше всех тебя понимаю, хотя бы потому, что я, как и ты, выросла за границей Высшего круга, и об обычаях и нравах своего народа узнала уже после свадьбы. Поэтому я понимаю, правда. И твоё недоумение, и чувство брезгливости…

– Брезгливости? – я моргнула. – О чём ты?

– О твоей Тени, конечно, – Валентина вздохнула.

У меня перед глазами заплясали светящиеся искры, и стало трудно дышать. Вот значит, как. Разве нужны мне ещё какие-то доказательства? Если они знают даже о прозвище, которым Тоську называла только я, разве можно предположить, что они не знают всего остального. Всегда знали. Не искали. Не нужна была. Никому не нужна.

– Сеня! – крикнула я, и Северов, ни слова не говоря и игнорируя мрачные взгляды присутствующих на обеде мужчин, перетянул меня к себе на колени.

– Слухи пойдут, – уныло прокомментировал его жест дядя Денис и кивнул в сторону замерших, словно безмолвные статуи, стюардов.

– Наплевать, – проворчал дядя Серёжа и, перегнувшись через стол, схватил бутылку вина. – Разберёмся.

– Тени нынче вне закона, – продолжила Валентина. – Оно и понятно. Я не спорю. Но если бы у меня была дочь, я бы поступила так, как поступил твой отец. Ни на секунду не задумываясь об этике. Ради здоровья своего ребёнка я готова пойти на всё. На предательство, на низость, на подлость, на убийство.

Предательство и низость. Очень точное определение. Я слушала, забыв, как дышать, не в силах оторвать взгляда от крупного лица жены моего дяди. Я слушала, а она рассказывала о своей беременности, о жутком токсикозе, о страхе потерять ребёнка, о том, как она, заперевшись в ванной, рыдала, обхватив большой живот руками и молилась всем известным ей богам, всем стихиям и матери-природе, судьбе, чтобы та позволила ей родить.

– Наша кровь – это наше проклятие, – шептала она. – Организм обычной женщины воспринимает будущего ребёнка как инородное тело, пытается избавиться от него, отторгая, и не желает мириться с маленьким оккупантом, паразитом, вытягивающим из женщины все соки. Наши женщины переживают всё в разы острее, в миллионы раз хуже, и беременность всегда заканчивается выкидышем, если в крови зародыша есть нанороботы.

А если в крови зародыша нанороботов нет, то он рождается, конечно, хоть и не всегда. Хоть и в этом случае выкидыши случаются, но уже реже.

– И вот представь себе, – Валентина наклонилась в мою сторону, её глаза безумно горели, а дыхание было прерывистым, словно она пыталась сдержать слёзы, – представь, что долгожданный малыш появился на свет. Твоё единственное солнце, центр твоей вселенной. Желанный, выстраданный, идеальный, а вокруг несовершенный мир с его болезнями, с несчастными случаями, катаклизмами и сквозняками. И если от всего этого ты ещё можешь избавить своего наследника, то от старости – никогда. И сначала он растёт, затем взрослеет, создает свою семью, стареет и умирает. А ты всё так же молода, всё так же сильна телом, всё так же любишь его, своего идеального малыша, и ничего не можешь сделать для того, чтобы он жил.