Великий перелом - Гарри Тертлдав

— Если бы эта доска не повалилась… — потрясенно сказала Берта Флейшман.

— Бьюсь об заклад, она так и стояла, когда эсэсовские ублюдки были здесь, — сказал ей Анелевич. — Если бы не ваш зоркий глаз, обнаруживший антенну…

Он изобразил аплодисменты и улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ. Она и в самом деле становится необычной, когда улыбается, подумал он.

— Где же земля? — повторил Соломон Грувер, упорствуя в своих подозрениях и не замечая застывших в немой сцене товарищей, — Что они с ней сделали? Они не могли ее высыпать всю обратно.

— Хотите, чтобы я угадал? — спросил Мордехай. Пожарный кивнул. — Если бы я проводил эту операцию, я погрузил бы землю в ту же телегу, в которой привез бомбу, и отвез бы ее прочь. Накрыл бы брезентом — и никто бы ничего не заподозрил.

— Думаю, вы правы. Думаю, именно так они и сделали. — Берта Флейшман посмотрела на оторванную проволоку. — Теперь бомба не сможет взорваться?

— Не думаю, — ответил он. — По крайней мере, теперь они не смогут взорвать ее по радио, что уже хорошо. Если бы им не требовалась антенна, они не стали бы ее здесь ставить.

— Слава богу, — сказала она.

— Так, — сказал Грувер с таким выражением, словно он по-прежнему не верит им. — Значит, теперь у нас есть своя бомба?

— Если мы разберемся, как взорвать ее, — ответил Анелевич. — Если мы сможем вытащить ее отсюда так, чтобы не заметили ящеры. Если мы сможем перевезти ее так, чтобы — боже упаси — не взорвать ее вместе с собой. Если мы сможем все это сделать, тогда мы получим собственную бомбу.

* * *

Со лба Ауэрбаха лил пот.

— Давай же, дорогой. Ты и раньше это делал, помнишь? Давай! Такой сильный мужчина, как ты, может сделать все, что захочет.

Ауэрбах внутренне собрался, вздохнул, буркнул про себя — и с усилием, для которого ему потребовалась вся энергия без остатка, тяжело поднялся на костыли. Пенни захлопала в ладоши и поцеловала его в щеку.

— Боже, как тяжело, — сказал он, с трудом дыша.

Может быть, он проявил легкомыслие, может быть, он слишком долго лежал, но ему показалось, что земля заколыхалась у него под ногами, как пудинг.

Обходясь одной ногой и двумя костылями, он чувствовал себя неустойчивым трехногим фотографическим штативом.

Пенни отошла от него на пару шагов, к выходу из палатки.

— Иди ко мне, — сказала она.

— Не думай, что я уже могу, — ответил Ауэрбах.

Он пробовал костыли всего лишь в третий или четвертый раз. Начать передвигаться на них было так же тяжело, как завести старый мотор «Нэша» в снежное утро.

— О, бьюсь об заклад, ты сможешь.

Пенни провела языком по губам. От полного внутреннего опустошения она перешла в состояние полного бесстыдства, минуя промежуточные стадии.

Ауэрбах иногда задумывался, не две ли это стороны одной и той же медали. Но именно сейчас времени размышлять у него не было. Она позвала:

— Если подойдешь ко мне, вечером я…

То, что сказала она, притянуло бы к ней мужчину, пострадавшего даже сильнее, чем Ауэрбах. Он наклонился, подпрыгнул на здоровой ноге, выбросил вперед костыли, подтянул тело, поймал равновесие, выпрямился, затем повторил это еще раз и оказался рядом с ней.

Снаружи раздался сухой голос:

— Это лучшее побуждение к физиотерапии, о котором я когда-либо слышал.

Ауэрбах едва не упал. Пенни ойкнула и стала цвета свеклы, растущей в Колорадо повсюду.

По тому, как начало жечь его собственное лицо, Ауэрбах решил, что и он такого же цвета.

— Ух, сэр, это не… — начал он, но тут его язык запнулся.

В палатку вошел доктор. Это был молодой парень, не из местных и не из плененных ящерами врачей.

— Послушайте, меня не волнует, что вы собираетесь делать, не мое это дело. Вот если от этого вы, солдат, начнете ходить, то это меня уже касается. — Он рассудительно сделал паузу. — По моему профессиональному мнению, после такого предложения и Лазарь бы поднялся и пошел.

Пенни покраснела еще больше. У Ауэрбаха же опыта общения с армейскими докторами было побольше. Они всегда старались привести вас в замешательство и делали это довольно успешно. Он спросил:

— А кто вы, сэр?

У доктора на погонах были золотые дубовые листья.

— Меня зовут Хэйуорд Смитсон…

Доктор вопросительно замолчал.

Ауэрбах назвал себя и свой чин. Затем и Пенни Саммерс, заикаясь, назвала свое имя, истинное. Ауэрбах не удивился, что здесь она называла себя вымышленным именем. Майор Смитсон продолжил:

— Теперь, когда действует перемирие, я прибыл из Денвера с инспекцией, чтобы проверить, как ящеры заботятся о раненых пленных. Я вижу, вы получили казенные костыли. Это хорошо.

— Да, сэр, — ответил Ауэрбах. Его голос был слабым и сиплым, словно после пятидесяти пачек «Кэмела», выкуренных за полтора часа. — Я получил их позавчера.

— Их дали неделю назад, — сказала Пенни, — но Ране — извините, капитан Ауэрбах — совсем не мог двигаться до позавчерашнего дня.

Ауэрбах ожидал, что Смитсон снова вернется к обсуждению предложенного Пенни средства заставить раненого ходить, но, к его облегчению, Смитсон оказался милосердным. Может быть, еще раз пошутить показалось ему излишним.

— Вас ранили в грудь и в ногу, да? И они вас вытащили?

— Да, сэр, — ответил Ауэрбах. — Они сделали для меня все, что могли, ящеры и люди, которые помогали им. Правда, временами я чувствовал себя подопытным кроликом, но теперь я на своих двоих — впрочем, пока на одной, — вместо того чтобы занимать место на городском кладбище.

— Больше бодрости, капитан, — сказал Смитсон. Он вынул из кармана блокнот с листами, сшитыми спиралью, авторучку и что-то записал. — Должен сказать, на меня произвели благоприятное впечатление те возможности, которыми располагают ящеры. Они делали для пленных все, что только могли.

— Они хорошо обращались со мной, — сказал Ауэрбах. — Это все, что я могу вам сказать. Вчера я вышел из этой палатки в самый первый раз.

— А как вы, мисс… э-э… Саммерс? — спросил майор Смитсон. — Полагаю, капитан Ауэрбах не единственный пациент, которого вы выходили?

Ауэрбах искренне надеялся, что является единственным пациентом, которого Пенни лечила таким своеобразным способом. Он боялся, не заметила ли она некоторой двусмысленности в вопросе, и ему стало приятно, когда он понял, что нет.

— О нет, сэр. Я работала во всем лагере. Они и в самом деле делали все, что в их силах. Я считаю так.

— У меня тоже создалось такое впечатление, — сказал, кивнув, Смитсон. — Они делали все, что могли, но я думаю, они были ошеломлены. — Он устало вздохнул. — Думаю, сейчас весь мир ошеломлен.