От сессии до сессии - Вероника Горбачева

И что интересно — дорожка к самой Избе не подводит вплотную, а просто обрывается в нескольких шагах от неё.

И ещё интересно: место, на которое я вышла — не поляна, вернее сказать, лишь часть полноценной поляны, окаймлённая корабельными елями. Её полукруг пересекается с другой окружностью, краем озера. Даже отсюда можно разглядеть узкую полосу жёлтого песка между редеющей травой и зеркальной гладью, в которой повторяются и алеющее закатное небо, и ели, и… уютный коттедж из тёмного кирпича, чьё отражение вдруг идёт круговой рябью от выпрыгнувшей и плюхнувшей назад, в воду, рыбёшки.

Вот так, значит, да? Иллюзиями балуемся? А они, между прочим, отражаться не умеют, а потому — спрятанный ими объект демаскируется на «раз-два»… Если жертва розыгрыша в курсе таких вот особенностей, то обратит внимание на несоответствия и не позволит водить себя за нос.

Изба хитро подмигивает мелкими стёклами в окошке и вдруг оживает. Куриная лапа, обглодать которую под силу разве что циклопу, неловко согнувшись (отчего всё строение малость проседает набок) почёсывает другую и поспешно возвращается на место. Слышно сконфуженное хихиканье.

Обескураженный не менее меня, кидрик, наконец, подаёт голос:

«Ой, Ма, это совсем не то, что я хотел тебе показать!»

Да я уже поняла, Рикки. Как и то, что мне тут дурят голову. Кто-то очень хитрый и любящий подшутить над гостями из бурелома. Едва заметная дымка морока окружает Избу, в которую я ни за что не рискну зайти, несмотря на усиливающийся дождь. Я даже пячусь. Лучше уж в лесу, под ёлочкой… Когтистые куринолапные пальцы начинают нервно постукивать.

«Не нр-равится?»

Чей-то огорчённый голос с мурлычущими интонациями касается слуха.

«А я-то хотел пор-радовать чем-то из сказок вашего мир-ра… Пер-реборщил, должно быть. Ладноу, чего уж там…»

И словно невидимая рука срывает с Избы морок. Невольно перевожу дух.

Ну, вот, что-то более привычное глазу. Милый такой домик, тот самый, что и в озёрном отражении. Уютный даже с виду, и словно прямиком с картинок, объединяемых в соцсетях тегом «Рай для интроверта». Не тесный — чувствуется, хватает места для пары комнат, да ещё гостеприимно светятся несколько полукруглых чердачных окон, занавешенных шторками; значит, и там жилой дух. Обширная застеклённая веранда, по площади едва ли не больше самого коттеджа; под навесом пара деревянных кресел, столик с букетом рябины… А выведшая меня сюда дорожка упирается как раз в ступени крыльца.

Мой фамильяр вздыхает с облегчением. И я уже без раздумий, путаясь в намокающих и тяжелеющих с каждым шагом юбках, под низвергнувшимся с небес настоящим водопадом припускаюсь к дому, к спасительной крыше, оскальзываясь на мокрых камнях. Хитрый кидрик, угревшийся у меня на руках, крутит башкой, ловя языком дождевые струи. В глубине веранды гостеприимно распахивается входная дверь, обдавая домашним теплом, запахом бабушкиных пирогов с капустой и горячего молока.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

Большая кухня-столовая, вроде той, что в моём новом доме. Простой дощатый пол, на котором моментально высыхают и испаряются ручейки, стекающие с мокрой меня. Накрытый к чаю стол. И предмет сервировки, которому ни в Тардисбурге, ни вообще в Гайе места нет, разве что в посёлке у русичей: самовар, сияющий медными боками. Вместо стульев — деревянные скамьи с резными спинками, с сиденьями, устланными лоскутными подушечками. А на одной из скамей, разместившись не менее чем на трёх таких подушках, вытянулся огромный белый-белый кот. Чуть поменьше тигра, чуть крупнее лабрадора. Слегка загнутые уши с кисточками чем-то смахивают на рожки. Щурятся изумрудный и сапфировый глазищи. И улыбается пасть.

Вот по этой-то улыбке, совершенно невозможной и уникальной, а уж потом — по глазам, рожкам-ушам и единственному, едва заметному дымчатому пятну на левом ухе, я его узнаю. Но по-прежнему не могу поверить, что это он, подобранный однажды котёнок, выпестованный когда-то самим…

— Тим-Тим! — только и могу сказать. — Неужели это ты? Ты так вырос!

«Ну, да, Ма, я же говорил, что здесь живёт Тим-Тим! — верещит Рикки, срываясь, наконец, с моих рук и подлетая к коту. — Мой друг! Он не простой кот, он… Как это, Тим, я забыл?»

Тот улыбается во всю клыкастую пасть. Куда там Чеширскому Коту!

«Вещий кот! — поясняет довольно. — Не удивляйсяу, Ваня, в твоём мир-ре я опять стану мелким. Но смыслау нет — возвр-ращаться. Мне и тут хор-рошоу. Пр-роходи. Молочкау?..»

* * *

…Мы с девочками нашли его года три назад, у мусорных баков возле кладбища. Прибрались на могилках по осени, наскребли несколько мешков опавших листьев и сухой травы, почистили цветники — да и вынесли всё на мусорку. А там, из щели между двумя контейнерами, кто-то вдруг почти неслышно запищал.

На полноценный мяв у этого крошечного тощего создания уже не хватало сил. Непонятного цвета, с рёбрышками, выпирающими из-под слипшейся так называемой шёрстки, с гноящимися глазёнками, он только трясся от холода и не мог выбраться из огромной для него коробки от офисной бумаги, в которую некие доброхоты кинули ком ваты и несколько кусков заветренной колбасы.

Машка даже дотронуться до него боялась. Но коробку никому не отдала, так и тащила до дома. Потом взялась отмывать непонятное существо, придерживая за шкирку. Потом Нора и Малявка с недоумением и опаской наблюдали, как некто, похожий на дрожащего белого ежонка, выползает из старого банного полотенца и набрасывается на измельчённый чуть ли не в пыль паштет из «Вискаса», а, набив живот, падает на пол, прямо в солнечное пятно, где засыпает от сытости.

Он оказался белым, длинноногим, шустрым и отчаянно храбрым.

Едва заслышав шорох пакета с кормом, нёсся к миске, сбивая с ног нашего вальяжного взрослого кота. Нору он, кажется, довольно долго вообще не воспринимал за живое существо: для него это была дышащая гора, время от времени возникающая на пути. Гору можно было перепрыгнуть и мчаться дальше, к еде! Глазные капли ему не понравились сразу, и, пока мы не раскусили его хитрости, он ронял флакончик с полки на пол и лупил лапой, каждый раз загоняя куда-то под диван или шкаф. На мясо, рыбу и курицу объявил охоту сразу, едва окрепнув; и теперь, стоило мне заняться разделкой — норовил забраться по моей ноге прямо на стол, к добыче. Но, правда, удивительно быстро понял слово «нельзя» и слишком уж не наглел, особенно когда отъелся.

И всё было хорошо, пока он не вырос. Уже через полгода малыш Тим-Тим перегнал нашего субтильного Малявку по росту и весу и, судя по всему, останавливаться не собирался. А вместе со взрослением этот белый красавец набрался гонору и навострил зубы на территорию. И, разумеется, начал вытеснять с неё старожила. Вот тут я задумалась. Хоть Малявка наш был далеко не стар, довольно ловок и увёртлив, но… слишком уж разные у него с конкурентом весовые категории, уже сейчас. Что же дальше ждать?