Эльфийский сыр - Екатерина Насута

Вот…

Занимается всякой ерундою. И главное, в державе все на диво спокойно, чему бы порадоваться, и Кошкин радуется, но как-то не совсем искренне, что ли. Ощущеньице, будто его запихнули в этот кабинет бумажки читать и подписи ставить.

А ему…

Додумать не успел, поскольку дверь приоткрылась, пропуская князя Поржавского, и отчего-то с цветами.

– Доброго дня. – В глубинах души шелохнулась надежда. Нет, не на катастрофу, конечно, но на некое событие, которое потребует немедленного присутствия Кошкина лично, на переднем, так сказать, крае.

– И вам доброго дня. – Поржавский улыбнулся во всю ширь фарфоровых зубов. Те были ровны и белы, и этой излишней ровностью да чрезмерною белизной ввергали в трепет.

Сам Кошкин стоматологов боялся прямо до дрожи.

С детства.

И, глядя на слишком идеальные зубы, потрогал левый нижний клык, который уж три дня как тихонько ныл, намекая, что некоторых встреч избежать нельзя.

– Спешу вот поздравить… – сказал Поржавский и корзинку на стол поставил, аккурат меж квартальным отчетом, заявками на оборудование и еще какой-то донельзя важной ерундой.

– С чем? – Кошкин покосился на корзинку с опаской.

Что-то он, кажется, упустил.

Не день рождения матушки… и не Ванькин вроде… и что тогда?

– Со свадьбой вашей матушки… конечно, понимаю, что ввиду… некоторых особенностей князя свадьба прошла тайно…

И подмигнул.

У Кошкина нервно дернулся глаз, что Поржавский явно принял за ответное подмигивание, поскольку улыбка стала шире и радостней.

– А…

– Не волнуйтесь, его императорское величество осознают всю сложность ситуации и потому… сделают все возможное, чтобы сохранить репутацию Софьи Никитичны…

Кошкин только и сумел, что кивнуть.

Еще и император.

Если Поржавского он бы послал с его домыслами, то… император?

– А уж как ее императорское величество обрадуются… надеюсь, когда вся эта история закончится, вы устроите настоящее торжество… все же редкий момент… объединение родов столь важных для империи…

– Каких? – поинтересовался Кошкин, вперившись взглядом в букет.

Корзинка была изящною, из соломки. Над ней поднимали головы цветочки белые и большие, вида незнакомого, – говоря по правде, знакомы Кошкину были розы, и еще лилии он мог отличить, но больше по запаху, – над ними покачивались другие цветочки, синенькие. И еще третьи, четвертые, сплошь незнакомые, но на диво изящные. Завершая композицию, в разные стороны топорщилась трава.

– Ну как же… – с легкою укоризной произнес князь. – Кошкины и Чесменовы… хотя, конечно… думаю, логичнее будет оставить двойную фамилию. Кошкина-Чесменова… или Чесменова-Кошкина. В любом случае мои искренние поздравления…

Чесменов.

Стало быть, Чесменов… чтоб его…

– Ах да… подарок я велел отправить на дом… конфиденциально.

И удалился, оставив Кошкина наедине с цветами, мыслями и ноющим зубом. Правда, долго думать ему не позволили. Спустя минуту пиликнул селектор и секретарь осведомился:

– Павел Иванович, а куда цветы девать?

– Цветы?

Кошкин встал из-за стола, снял корзинку, намереваясь оставить ее где-нибудь в приемной… ну, матушка… или скорее Чесменов, зараза… придумал очередную аферу и матушку втянул.

А теперь что?

Чесменова-Кошкина…

Какая, на хрен, Чесменова-Кошкина.

– Вот… – Кошкин хотел было сказать, чтобы цветы поставили куда-нибудь, желательно за пределами кабинета, но так и замер. Цветы… цветы стояли на полу, на стульях и креслах, на кожаных диванах, предназначенных для посетителей, на подоконниках, полках и везде-то, куда только падал взгляд. За цветочными горами скрылись и стол, и секретарь, явно растерявшийся.

– С самого утра несут и несут, – сказал он жалобно весьма. – С карточками, с поздравлениями какими-то… Павел Иванович, у вас праздник?

– Праздник, – мрачно произнес Кошкин, вдыхая насыщенный ароматами роз и лилий воздух. Не удержавшись, чихнул. – Вызови кого… пусть домой отправляют… хотя… да, пусть отправляют.

Там все равно который день пусто.

А он, оказывается, этой пустоте значения не придал, решивши, что матушка где-то задерживается или вовсе… да… она что-то там про подружку говорила.

Или про отдых в санатории?

Кошкин нажал кнопку вызова, но ровно затем, чтобы услышать, что абонент временно недоступен. Князь Чесменов тоже не ответил. И отчего-то эта обоюдная недоступность заставила напрячься куда сильнее странного подмигивания Поржавского.

Несколько мгновений ушло на то, чтобы вспомнить, с кем матушка приятельствовала.

– Пашенька? – серебряный голосок Есении Лопухиной зазвенел в ухе, вызывая отчего-то острый приступ зубной боли. – Ах, Пашенька… не ожидала я от Софьюшки такого!

Стало быть, правда?!

– И главное, мы с ней беседовали как раз… мол, если ты позвонишь, чтобы сказала, что она на курорте! Я уж думала, завела себе любовника…

Матушка? Любовника?

Брови поползли вверх.

– …А она возьми да замуж! Просто чудо!

– Чудо, – ляпнул Кошкин первое, что в голову пришло.

– И за кого? Как ты вовсе допустил такое! Чесменов – еще тот женоненавистник… И главное, когда?!

Вот и у Павла несколько не складывалось. А и вправду, когда. С Чесменовым он разговаривал недавно, тот с матушкой побеседовать желал.

Просто побеседовать.

А потом раз и замуж…

– А она так… правда, теперь все ясно!

Вот Павлу ничего-то ясно не было. Скорее уж наоборот.

– …Они встречались и собирались пожениться, а потом разлучились… Пашенька, а ты не знаешь, почему они разлучились?

– Понятия не имею.

– И вот теперь встретились вновь… и старая страсть вспыхнула. Это так романтично! У нас все в полном восторге!

А уж Кошкин-то в каком восторге, прям дыхание перехватило, то ли от восторга, то ли от сладкой цветочной вони, что проникала в кабинет.

– …Ее императорское величество сказала по секрету, что это очень тайный брак…

Ну да, о котором теперь знает весь высший свет.

– …И что князь даже украл нашу Софьюшку, чтобы жениться…

Есения что-то еще щебетала, и Павел даже отвечал, ибо выучкой обладал отменною. И комплимент сделать не забыл, и слово дал, что на прием большой, бракосочетанию посвященный, он всенепременно Есению пригласит.

А потом отключился и завис.

Он слышал, как хлопала дверь… секретарь что-то там кому-то говорил. Кажется, принимал очередные цветы, которых скоро станет столько, что самому Павлу места не останется. А… Чесменов.

Зараза.

И главное, даже в морду не дашь, потому как неприлично. Еще и император… тот император, о котором упорно ходили слухи, что он исчез. Император исчез. Чесменов исчез. Матушка… тоже исчезла. И вышла замуж. С благословения императора. Кошкин отмер, головой потряс и, выглянув в приемную, убедился, что все случившееся ему не примерещилось. Цветов стало еще больше.

– Свяжись… – сказал он, когда взгляд сфокусировался на секретаре. – С… конторой Чесменова. И поинтересуйся, где он… скажи, что Кошкин поговорить хочет.

Секретарь кивнул.

И поглядел, как почудилось, с искренним сочувствием.

– А цветы? Все домой к вам отправить?

– Домой… все домой…