Сироты небесные - Ирина Андронати

Возле костра никого не было. Истекал паром полупустой котелок.

Артурчик стоял на краю воронки. Правильно стоял, страхуясь верёвочной петлей. И ещё одна верёвка, натянутая и подрагивающая, уходила в Жерло.

– Вовка, – сказал Артур. – Он это… Чаю Олегу понёс. И вообще… посидеть там с ним. Поболтать. Ну, ты понимаешь?

Артём хотел навернуть братишку по тощей шее, но уже не было сил.

…Если спросят – как лучше спускаться в Жерло, головой вперёд или ногами, – ответ предельно ясен: драпать надо – быстро и далеко. Потом передохнуть и снова – подальше и побыстрее… Когда в первый раз спускался смотреть, что с Олегом – больше ведь некому, самый мелкий, самый лёгкий, – думал, живым не достанут, только бы верёвку успеть закрепить, прежде чем сердце лопнет. Обошлось. Считай, второй раз родился…

Теперь сидеть бы ему тихонечко, и он и сидел, сидел, сидел – и думал о том, каково Олегу там внизу одному. Пока не представил. А тогда уже встал и пошёл.

И Артур даже заикнуться не посмел с возражением, едва заглянул в побелевшие, остановившиеся Вовкины глаза. А больше останавливать было некому – Михель ползал по кустам, разыскивая полезные травки.

Второй раз спускаться было страшнее, хотя первый раз было вверх тормашками и вообще непонятно как и куда… Теперь он шёл дюльфером, соорудив беседку из «партизанки» и используя вместо карабина её же крюк – слегка отталкиваясь коленями и ступнями от обманчиво гладкой стены. И смотрел он не вниз, в прыгающий кружок фонарика, а в ту же стену, старательно отсчитывая метки на верёвке. Световое пятно устья Жерла давно исчезло, наплевав на все законы оптики. И чем дальше, тем яснее становилось видно, что в толще стены что-то происходит.

И звуков было больше, чем следовало. Только объяснить, на что они похожи, Вовочка бы не сумел. Они легко проникали сквозь его собственное шумное сопение и казались почти осмысленными. И доносились они отовсюду…

– Олег! – хрипло выкрикнул Вовочка, когда за спиной чуть слышно, но отчётливо зачавкало.

Несколько секунд эха, уходящего не вниз по трубе, а в сторону, как будто за тонкой оболочкой, о которую мальчишка опирался, вытянулось длинное гулкое помещение.

Потом донеслось:

– Здесь!

Получилось и похоже, и не похоже на обычный звонкий – «пионерский» – Олежкин голос, но Вовочка обрадовался до взвизга. Перевесился в петле и, с облегчением включив фонарик, обнаружил, что осталось всего ничего. Несколько движений – и он, снова повиснув в беседке боком, оказался прямо над Олегом, почти касаясь плеч – этаким шарфиком или боа-конструктором, про которого рассказывал дед. Двигаться приходилось очень осторожно – и не без внутренней дрожи.

Всё это время он не умолкал. Пережитый ужас выплёскивался бессвязным потоком слов – вроде бы обращённых к Олегу, но на деле – скорее иллюстрирующих известный опыт с сообщающимися сосудами. Как раз Олег его на уроке и показывал, и потом все, даже девчонки увлеклись домашними фонтанчиками, только девчонки соревновались, у кого сам фонтан красивей, или клумбочка, или что, а парни бились, чтобы вода подольше лилась и поток регулировался.

Короче, когда уровень ужаса внутри Вовочки опустился немного ниже губ, мальчишка сообразил, что Олег ему не отвечает, и растерянно умолк. Потом страшным шёпотом позвал:

– Олег!

Длинная-длинная секунда… вторая… тре…

– Здесь! – сдавленно отрапортовал вожатый.

– А… ты живой?

Уверенности в Вовочкином голосе не было. Если Олег помер и в его тело залез местный Дух, он вполне мог через Олега и разговаривать. А отвечает не сразу, потому что трудно с наскоку разобраться, какие слова подходящие.

– Это юмор такой? – после паузы уточнил вожатый. – Или беспокойство о моём здоровье?

Уф-ф-ф-ф… Похоже, живой.

– Я тебе чаю принёс, сладкого. Давай пей, пока горячий.

И Вовочка принялся отвязывать фляжку, приятно гревшую его сквозь рубаху.

– Я тебя чему учил? – строго спросил Олег. – "Сначала – думай, потом – делай". Как я буду пить?

– Так мы всё придумали, Михель соломин наломал, совсем свежих, так что гнутся хорошо…

Вот тут-то Вовочка и сообразил, что кое-чего они всё-таки недотумкали. Идеально свежую соломку можно даже согнуть в круг, это так – если в ней не меньше метра длины. Всё-таки не трубочка. Но опускать фляжку до уровня Олеговой головы – или выронишь, или прольёшь, оба хуже. Мокрый человек в этой холодине в два счета помрёт. Кстати…

– Олег! А той рукой совсем пошевелить нельзя?

– Надо?

– Ну… – Вовочка вдруг смутился. – Понимаешь… Это Михель сообразил… В общем, пока рука ещё слушается, ты там расстегнись, а? А то помощи ещё несколько часов ждать, а тебя ведь всё время поить надо…

– Мы пока не решили, как именно поить. Впрочем…

Он напрягся, застонал, не то чтобы зашевелился – шевельнуться ему было никак – но что-то всё же сдвинулось там, внизу. Олег обмяк, голова его свесилась на бок и стукнулась о стену. Звука Вовочка не слышал, но мягкую волну толчка ощутил. Стена отозвалась так отчётливо, словно служила звукопроводом.

Минуту спустя Олег пришёл в себя. Осторожно набрал в грудь воздуха и произнёс:

– Сделал.

– Бери ртом соломину, – решился Вовочка.

Подсвечивая фонариком, он подвёл конец соломинки к губам вожатого, подождал, пока тот приладится, и набрал в рот немного чая.

– Как из меня насос? – гордо спросил он, когда первая, а за ней и вторая порция благополучно перелились в вожатого.

– М-м-м, – промычал Олег.

– О, точно! – обрадовался Вовочка. – Как ты замычишь – я чуть назад сдам. Теперь говори.

– Четыре за сообразительность, два за гигиену. Не торопись, пожалуйста, делай перерыв после каждого глотка. Мне дышать надо.

– Понял!

Примерно на половине фляжки Олег сдался и сказал, что немножко подремлет. Вовочка не решался оставить его в темноте одного, хотя по-умному пора было сигналить, чтоб поднимали – отдыхать и греться самому. И всё же он завис, медля, прислушиваясь к неровному, болезненно-слабому дыханию Олега.

И снова стал различать звуки Жерла – всё ближе, всё продолжительней, всё яснее… По стене снова прокатилась мягкая волна, как от толчка. Ступни закололо. Вовочка потянулся к сигнальной верёвке – и вдруг застыл, уставившись в стеклянную черноту, разрезанную редкими чёрными прожилками.

Пониже его руки на стене образовалась чуть заметная выпуклость. Пока он смотрел, она наливалась полнее, вытягиваясь по вертикали. У черноты появился нежный молочный оттенок – если бывает, конечно, чёрное молоко, да ещё струящееся, переливающееся, медленно поднимающееся этаким мягким жгутом, словно губы выпячиваются…