Мир дней. Том 1 - Филипп Фармер

Ранним утром следующего Вторника Дункан сидел у себя на кухне. Обжигаясь, он пил из большой чашки горячий кофе, а душу его жгла тяжкая рана, жгла сильнее, чем крутой кипяток. Грудь сдавила боль, на глаза подступали слезы. Картины мучений могучих, смертельно раненных животных являлись Дункану: гигантский слон, у которого меж ребер торчало длинное копье, оглашал все вокруг трубным ревом агонии и гнева; лев, слизывающий кровь с искореженной пулей лапы; кашалот, тело которого пронзил предательский гарпун, пущенный с безобидного на вид судна, выпрыгивал, теряя силы, из воды.

Приканчивая уже третью чашку дымящегося кофе — в два раза больше безопасной для здоровья нормы, если верить рекомендациям Бюро медицины и здоровья, — он вдруг рассмеялся. Это был негромкий, перемешанный с болью смех. Но сквозила в нем воля человека, сумевшего посмотреть на себя иронически. Возникавшие в сознании образы благородных, колоритных животных, страдающих от ран? Ну почему, например, ему не представить себе полураздавленного сапогом таракана, ползущего с выдавленными наружу бледными внутренностями? Почему не муха, отчаянно жужжащая, не в состоянии выбраться из сковавшей ее паутины? Не беспомощный вонючий жук, которому дверью отхватило заднюю половину? Или крыса, неосмотрительно наевшаяся отравленного сыра?

Дункан снова рассмеялся. События и чувства — переосмысленные — заняли положенные места. Разве он первый человек, которого отвергли? Конечно, нет. Да и с ним самим это не впервой.

Удовольствие, полученное Дунканом от философских изысков, было действительно велико, да и историческая перспектива — приятно чувствовать себя объектом истории — тоже предстала теперь в истинном свете. И все-таки уже через несколько секунд боль обрушилась на него с новой силой.

Ну что ж. Он справится с этим. Время неспособно заживить все раны, но оно высасывает из них боль и с его течением предает их забвению. Проглотив легкий завтрак, Дункан отвлекся уборкой квартиры. Затем он вышел на улицу, заполненную ликующей толпой. Обычный будничный день казался людям праздником. Он — единственный — не ощущал его. Все оживленно переговаривались и улыбались — сегодня день освобождения от мониторов. Наблюдательные камеры — небесные глаза — были отключены, а мрачные гэнки не вышли из участков. Тяжкую, ставшую привычной ношу наконец сняли с их плеч. Или люди думали, что это свершилось, рассуждал про себя Дункан. Какая наивность! Неужели они и в самом деле верят, что приобрели право вести себя как маленькие дети? Похоже, что так.

Придя в Бюро, Дункан увидел, что никто не работает, а начальникам, судя по всему, нет до этого никакого дела. Они вели себя столь же беспечно, как и их подчиненные, стояли в коридорах, пили кофе, оживленно беседуя друг с другом, смеялись и шутили. До разговоров с подчиненными они однако не снисходили даже сейчас. Кивнув начальству, Дункан вошел в свою рабочую зону и сел в кресло. Хотя ни один из служащих даже не подходил сегодня к компьютерам, Дункан включил машины. Ну и что теперь делать?

Он нахмурился. Его занятия казались ему какими-то несущественными, смутными, прыгающими с одного на другое. Ему совсем не хотелось приниматься за работу. Он мысленно выругался. Беззаботное настроение коллег мало-помалу охватывало и его. Дункан хотел все-таки взяться за дело, но глядя на экраны, никак не мог сконцентрировать внимание. Когда вскоре несколько коллег предложили бросить все и пойти выпить, он, к удивлению своему, согласился.

— Конечно! Прекрасная идея!

Что, черт побери, я делаю, подумал он, проходя мимо группы начальников, которые оживленно что-то обсуждали, но те, казалось, не обратили ни малейшего внимания на то, что операторы банка данных покинули свои рабочие места, а многие и вовсе уходят. Дункан, как и его коллеги, спокойно прошел мимо машины, в которую, покидая помещение Бюро в рабочие часы, они обычно вставляли свои идентификационные карточки.

На улице компания принялась оживленно обсуждать, где лучше всего отпраздновать столь знаменательное событие. Трудно было слышать друг друга — такой невероятный шум стоял вокруг. Пешеходы и пассажиры автобусов, велосипедисты кричали и смеялись. Коллеги сошлись, наконец, на том, что ближайшей, а следовательно, и лучшей из всех таверн является Спортер. Дункан сообразил наконец, почему на улицах столь людно. Магазины были пусты, а их служащие, тоже высыпали в переходы. Это уже не казалось ему странным. С какой стати эти люди должны были проявлять большее рвение к работе, чем он сам. Уж если те, кому положено наблюдать за ними, давно разгуливают в праздничной толпе, почему бы и им не присоединиться к веселью?