Друиды - Морган Лливелин

Деревянная платформа пошла на топливо для костра, а на рассвете мы вновь пошли на северо-запад. Мне нужно было попасть домой, в мою Священную Рощу. По пути я расспрашивал встречных, есть ли новости о галльской армии. Говорили разное. Сначала я надеялся, что Аберт мог не услышать о нашем поражении, но быстро понял, что надежда эта призрачная. Я знал, как быстро передаются вести в Галлии.

Стояла прекрасная осень. От красоты земли становилось лишь больнее. Земля оделась в янтарные, изумрудные и золотые цвета; по утрам воздух был сладок и свеж, как вкус спелого яблока. Ночи наполнял звездный свет.

Мы мало говорили и шли в каком-то оцепенении. Каждый думал о своем, у каждого было что вспомнить. Даже дети вопреки моим ожиданиям почти не шумели. Они цеплялись за своих матерей и ковыряли землю пальцами ног. Люди, встречавшиеся нам на пути, делились с нами едой. Первыми кормили детей.

Но готовность помочь скитальцам проявляли далеко не все. Многие ничего не давали. Они отсиживались за стенами своих домов, забыв о кельтской традиции гостеприимства. Собаки из-за оград рычали на нас, когда мы шли мимо. Рим уже запустил свои отравленные щупальца в сердце свободной Галлии.

Несколько раз нам попадались римские патрули. Мы прятались от них в лесной чаще. Однажды ночью мы сидели у костра, протягивая руки к огню.

— Как думаешь, Айнвар, — начал Котуат, — германцы рассказали Цезарю?

— Сомневаюсь, — я пожал плечами. — Скорее, они умыкнули его лошадей и подались к себе за Рейн.

— М-да, — задумчиво протянул Котуат. — Я бы на их месте сделал то же самое. Тебе стоило предупредить нас. — Король карнутов, не отрываясь, смотрел в пламя костра.

Где-то во тьме плакал ребенок. Мать шепотом успокаивала его. Ночь пахла дымом. Запах был знакомый до боли, но почему-то он беспокоил меня.

К костру подошла Онуава и присела рядом на поваленное дерево. Она не переставала меня удивлять. Я ждал, что она будет жаловаться больше всех, ведь и потеряла она больше всех. Вместо этого она постоянно поддерживала других женщин, призывая их потерпеть еще немного. Если кто-то из женщин совсем выбивался из сил и не мог больше нести ребенка, Онуава брала его на руки и шла вперед так, словно малыш ничего не весил. Но, конечно, она тоже устала. К тому же я помнил, что она носит во чреве сына Рикса.

Я подвинулся, освобождая ей место на бревне. Онуава молча кормила костер кусками коры и маленькими веточками. Наконец она подняла голову и посмотрела на меня.

— Что с ним будет, Айнвар?

Я понимал, о ком она спрашивает. Совсем недавно о том же спрашивал меня Котуат. Король с кряхтением поднялся и отошел в темноту. Мысли о Верцингеториксе приносили только боль.

— Цезарь обещал увезти его в Рим. Хочет показать народу. Такого пленника ему еще не приходилось захватывать.

— Значит, он позаботится о нем? — с надеждой спросила Онуава.

— Если ты имеешь в виду, что его будут хорошо кормить, одевать и предоставлять мягкое ложе, как мы бы сделали для своих важных заложников, то — нет! Римляне — не галлы.

— Тогда что же? Айнвар, ты видишь будущее; посмотри на меня и расскажи, что станет с моим мужем.

— Я не знаю, Онуава. Иногда у меня случаются предвидения, когда я очень хочу или очень жду. Но по заказу так не бывает. Я не провидец. Это не мой дар. А если бы даже я обладал таким даром, я не стал бы спрашивать. Не хочу видеть боль.

— Но ты же пытался увидеть, что будет с твоими людьми? Твоя жена, дети... — Она замолчала, почувствовав, как я напрягся.

— У меня есть дочь, — сказал я после долгого молчания. — У меня была дочь. Ее украли. Думаю, отправили в римский лагерь, но не уверен. Видимо, мне никогда этого не узнать. Возможно, она в плену у Цезаря. Если бы мы победили, я бы отправился искать ее. Но теперь…

— Ох, Айнвар, — она положила руку мне на плечо и замолчала, вызвав тем самым мою благодарность.

Той ночью, когда я расстелила свой плащ на земле, пытаясь уснуть, Онуава пришла ко мне. Она легла рядом и закрыла плащом нас обоих. Я одновременно и чувствовал, и не чувствовал теплое тело рядом с собой. Подозреваю, что и Онуава испытывала то же самое. Я крепко обнял ее, пытаясь вернуть рукам осязание. Я положил руку на ее полную грудь, но это была просто рука на груди. С таким же успехом я мог бы положить руку на земляной холмик. Она погладила мою неотзывчивую плоть, затем переместила руку на грудь, ближе к сердцу. Так, обнявшись, мы и пролежали до самого рассвета. Потом встали и пошли дальше.

Руины Ценабума мы обошли стороной. Ни мне, ни Котуату не хотелось видеть разрушения в городе. Мы шли и шли на север, и в какой-то момент мои ноги узнали мягкую коричневую землю, и я невольно ускорил шаг.

— Эй, притормози! — окликнул меня Гобан Саор. — Женщинам за тобой не угнаться.

Я пошел медленнее, дожидаясь отставших. Но впереди меня ждала моя женщина. Брига. И Лакуту, и Глас, и Кормиак Ру. И Роща. Мой дух стремился к Роще сильнее, чем тело к еде во время осады Алезии. Мои ноги порывались бежать, не слушая голову, не заботясь об остальных.

Миновав солнечную прогалину, я обогнул ольховые заросли и обнаружил рыбака, сидящего на берегу притока Аутуры. Он чинил сети, терпеливо латая дыры. Заметив меня, он очень удивился.

— Откуда ты взялся?

— Из Алезии.

Его глаза широко распахнулись.

— Я думал, там все погибли. Вся армия Галлии и все, кто был с ними.

— Когда ты это услышал?

— Да вот как раз этим утром. Кричали из верховьев. А слухи пришли еще раньше. Только мы не знали, насколько это правда.

— В форте Рощи тоже слышали? — с замиранием спросил я.

— Наверное, слышали. Я там не был. Это же полдня ходу, сам знаешь. А у меня тут река, рыба… — Он явно стремился вернуться к своему привычному мирку, хотя и узенькому, но вполне достаточному для него. Что ему Алезия? Что ему Цезарь? Вот сеть прохудилась, это беда. А что там, далеко, его не касалось. Но он