Небесные воины - Вадим Проскурин

— Вы верите в рай после смерти? — удивился я.

— А вы нет? — столь же удивленно переспросил Натан. — Вы живете в раю и не верите в него?

— Я поверю в загробную жизнь только тогда, когда вот в эту вот дверь постучится мертвый праведник, — заявил я. — Вы хоть одного праведника в раю видели?

— Рай большой.

— Меньше ста километров в диаметре. Я проехал его на джипе из конца в конец и не встретил ни одного праведника. Мир, в котором мы находимся, только похож на рай. Бомж пытался открыть тот самый рай, о котором говорится в библии, но Бомж не слишком хорошо умеет работать с параллельными пространствами.

— А вы? — спросил вдруг Мордехай. — Вы сможете открыть настоящий рай?

— Я вообще не владею этой магией, — отрезал я. — А если бы и владел — не открыл бы ни за что. Не имею ни малейшего желания повстречаться лицом к лицу с толпой давно умерших людей. Это, в конце концов, негуманно. Человек, проживший достойную жизнь, имеет право на отдых.

— Сатанист, — буркнула Лена.

— Да никакой я не сатанист! — воскликнул я. — Сатанист — тот, кто поклоняется Сатане, а я ему не поклоняюсь.

— Ей, — поправила меня Лена.

— Нет, не ей, — возразил я. — Головастик — не Сатана, а Бомж — не Бог из библии. Это просто маска, которая за сотни лет становится привычной и прирастает к душе.

— В том-то и дело, что прирастает, — вздохнула Лена. — У Головастика она настолько уже приросла, что ее можно смело называть Сатаной и не бояться погрешить против истины.

— Против истины нельзя погрешить, — заметил я. — Понятие греха придумано Бомжом, в реальной жизни греха нет.

— То есть, по-вашему, все дозволено? — оживился Натан.

— Ну что вы, право! — воскликнул я, передразнивая одну из предыдущих его реплик. — Это очень примитивная трактовка. Каждому дозволено ровно столько, сколько он дозволяет себе сам.

— То есть, если вы дозволяете себе убивать своих ближних…

— Я никого не убиваю без веских причин.

— А что есть веская причина? То, что мы сейчас спорим, не является веской причиной убить меня?

— Нет. Если вы совсем меня достанете, я выгоню вас из дома, но убивать не буду.

— Только не забудь спросить мое мнение, — подала голос Лена. — Это ведь наш общий дом.

— Конечно, — сказал я. — Извини. Если ты со мной не согласишься, я не буду их выгонять, я уйду сам. А ты считаешь, он говорит правильные вещи?

Лена пожала плечами:

— Как сказать… Я вижу в его мыслях, что он действительно верит в то, что говорит. Твои мысли я прочесть не могу, но раньше, когда могла, я видела, что ты тоже веришь в то, о чем говоришь. Ты неплохой человек, несмотря на все свои грехи, которые ты отказываешься признавать…

— Я не отказываюсь их признавать! — воскликнул я. — Хочешь, я перечислю дюжину своих ошибок за последний год? Серьезных ошибок, из-за которых погибли люди.

— Грех — это не ошибка, — серьезно сказала Лена. — Грех — это состояние души. Такое состояние души, при котором ты творишь зло походя, не задумываясь, просто потому, что тебе этого захотелось.

— Я никогда такого не делал.

— Ты — не делал. Но другие…

— А кто говорит о других? Я никого не агитирую в свою веру. Если кому-то мало ответственности перед самим собой, пусть выдумает себе бога, который видит все и за каждый грех делает а-та-та по попке.

— Вы утрируете, — поморщился Натан.

— Да, утрирую, — согласился я. — Но лишь для того, чтобы смысл моих слов стал понятен. Я не возражаю, когда люди молятся или постятся, пожалуйста, сколько угодно. Если в этом есть польза — пожалуйста. Я не запрещаю верить в бога, это все равно что запретить безногому пользоваться инвалидной коляской. Но когда в такую коляску садится здоровый человек, это вызывает недоумение.

— Себя вы считаете здоровым человеком? — спросил Натан.

Я пожал плечами.

— Не знаю, — сказал я. — Я надеюсь, что здоров. По крайней мере, я давно уже не падал.

— Зато до этого повалялся отменно, — заметила Лена.

Я промолчал. А что тут скажешь? Даже если я отрицаю понятие греха, от совести все равно никуда не уйдешь. Немного утешает то, что на протяжении всей своей зимней одиссеи совсем уж явных ошибок я не делал, и что большую часть времени я фактически был куклой в руках Головастика…

Да, был куклой в руках Головастика. Она может сколько угодно говорить, что не вмешивается в сознание людей напрямую, но разница между прямым вмешательством и искусным манипулированием не так уж велика. Все боги одинаковы — люди для них всего лишь фигурки на шахматной доске, каким бы избитым ни было это сравнение. И я скоро сам стану таким же, если уже не стал. Это закономерно — когда регулярно общаешься с людьми вроде капитана Бейцалова, трудно удержаться от брезгливости, а когда чувство брезгливости становится привычным, ты перестаешь относиться с уважением и к другим людям. Конечно, не все люди подобны Бейцалову, но исключения лишь подтверждают правило. А я ведь еще молитв ничьих не слышал… Может, потому я и не хочу выбирать себе аватар?

Мои мысли прервал стук в дверь.

— Это еще кто? — пробормотала Лена и вдруг побледнела так, что напомнила мне мое собственное отражение в зеркале после того, как Лена зарезала меня маникюрными ножницами.

— Что такое? — вскинулся я.

— Сходи, открой, — тихо произнесла Лена и как-то вся съежилась.

Я встал и пошел к двери. Мордехай вдруг засунул руку за пазуху и извлек оттуда маленький аккуратный пистолетик.

— В раю действует огнестрельное оружие? — спросил он.

— Понятия не имею, — ответил я. — Ни разу не пробовал.

— Не надо оружия, — с усилием произнесла Лена. — Он не опасен.

Стук повторился.

— Да кто же это такой, в конце-то концов?! — воскликнул я.

— Открой дверь, — сказала Лена и отвернулась.

Ее заметно трясло.

— Не заперто! — крикнул я. — Входите!

— Он не понимает по-русски, — прокомментировала Лена. — Сейчас я передам ему мысленный импульс.

В прихожей послышались шаги, дверь открылась и гость вошел в комнату. Это был невысокий, худощавый, но очень жилистый смуглый мужчина лет примерно шестидесяти. Национальность гостя не вызывала сомнений — еврей. Одет он был в древнегреческую тунику грязно-белого цвета (в голове мелькнула нелепая мысль: «тайдом» бы его), тощие и очень волосатые ноги были обуты в кожаные сандалии с металлическими бляхами на ремешках. Голова незнакомца была лысой, а лицо утопало в курчавой седой бороде. Ни дать ни взять, постаревший Шамиль Басаев. Туника гостя была перепоясана широким ремнем офицерского образца, с левой стороны к ремню был подвешен здоровенный кинжал в кожаных ножнах.