Падение в бездну - Валерио Эванджелисти

— Падре Михаэлис, мы выполнили вашу просьбу исключительно из почтения к ордену Иисуса. Надеюсь, теперь вы сообщите нам, что же вас так заинтересовало, что заставило нарушить протокол допроса.

Михаэлис почтительно склонил голову.

— Вы правы, ваше превосходительство. Я должен вам сообщить конфиденциально, что бывший епископ Пьеро Карнесекки разыскивается римской инквизицией по подозрению в тяжком преступлении. Он был сообщником гугенотов, которые пять лег назад похитили из застенков лионской инквизиции Мишеля Серве.

Экзекутор с красным лицом изумился:

— Вы имеете в виду Микеле Сервето, еретика, которого потом сжег Кальвин?

— Именно так.

— Я полагаю, вы просите препроводить подозреваемого во французскую инквизицию?

— Совершенно верно. Я берусь сам препроводить его в Лион с небольшим эскортом. Дайте мне пару людей, но только до Пьемонта, а там подключится французская стража. И конфликт между вашей компетенцией и компетенцией Совета Десяти будет разрешен. А заодно освободитесь и от неугодного заключенною, за которым стоят сильные покровители.

Красное лицо экзекутора озарилось. Он повернулся к старшему коллеге:

— Это действительно решает все! Тем более что мы не можем продолжать расследование такого запутанного и странного дела.

Глава комиссии посмотрел прямо на падре Михаэлиса.

— Идея хороша, но пришла слишком поздно.

Он показал только что полученное письмо.

— Наш дож, Лоренцо Приули, приказывает немедленно отпустить Пьеро Карнесекки на свободу. Венеция предоставляет ему надежное убежище на срок, который он сам сочтет необходимым.

Михаэлис боялся такого исхода событий с того момента, как в залу вошел гонец, одетый в цвета Венецианской республики, но протестовать даже не пытался.

— Я полагаю, вы должны повиноваться, — прошептал он.

— Правильно полагаете.

Все трое магистратов поднялись с кресел. Заседание окончилось, но Михаэлис вовсе не был расположен признать свое полное поражение.

— Высокочтимые магистраты, — сказал он, — я понимаю, что все противоречия для вас закрыты. И улики, которые вы собрали, вам больше не нужны. Среди них есть одна, которая мне очень бы пригодилась.

— Которая? — спросил старший экзекутор, стаскивая тогу.

— Зашифрованная рукопись. У нашего ордена во всех уголках земли имеются ученые, сведущие во всех языках и науках. Может быть, им удастся расшифровать язык, который вам кажется непонятным.

Магистрат пожал плечами.

— Почему бы и нет? Тем более что дело закрыто. Пойдемте со мной.

Михаэлис по лестнице спустился за экзекутором на первый этаж и прошел в маленькую комнату. Там, не обращая внимания на душные испарения от близости каналов, двое молодых людей разбирали и приводили в порядок документы. Дела громоздились на длинных стеллажах, которые прогибались под тяжестью переплетов. В комнате было нечем дышать, и чиновники кашляли от пыли.

Вспотевший экзекутор сделал им знак не вставать с мест и кашлять себе спокойно. Он снял с полки среднего размера рукопись и протянул ее Михаэлису.

— Вот «Arbor Mirabilis». Рукопись ваша. Можете делать с ней, что хотите.

Михаэлис пролистал манускрипт и застыл от изумления. Текст был записан буквами, похожими на буквы всех алфавитов сразу и в то же время ни на что не похожими. Иллюстрации шокировали. В аляповатых, ярко раскрашенных рисунках было что-то неодолимо плотское и непристойное, даже если на них были изображены растения или созвездия.

Он закрыл рукопись с чувством необъяснимой неловкости.

— Вы не спрашивали у Карнесекки, от кого ему достался манускрипт?

— Спрашивали. Кажется, ему доверил рукопись некто Симеони, один из тех флорентийских астрологов, которыми кишит двор французской королевы.

Михаэлис вздрогнул. Он хорошо помнил, как встретился с невестой Симеони на банкете в честь Нострадамуса, организованном Екатериной Медичи. Ее звали Джулия, и она оставила по себе слишком приятное воспоминание, отпечатавшись в памяти без тени того, что принято называть грехом. И тогда он убрал ее из памяти, а теперь вот она снова появилась…

Он отвлекся от мысли, и вдруг дрожь охватила его. Это была дрожь удачи. Симеони был связан с Карнесекки, Карнесекки — с Нострадамусом: такое перекрестье судеб не могло быть случайным. Теперь надлежало смоделировать его с помощью того знания человеческой породы, которым владеют только иезуиты, тогда как другие ордена тешат себя пустыми абстракциями. Он явно был у цели.

Он закрыл рукопись, подняв маленькое облачко пыли из засохших чернил, и, подождав, пока рассеется его серебристая пелена, почтительно поклонился магистрату:

— Благодарю вас, ваше превосходительство. Я передам его святейшеству ваше почтение.

Экзекутор тоже поклонился, на миг забыв о чопорности, подобающей его должности.

— И скажите ему также, что в Венеции обитают его верные подданные, пусть и влюбленные в собственную независимость.

— Не премину.

И Михаэлис двинулся к выходу с манускриптом под мышкой.

Выйдя, он окунулся в море света. Солнце вспыхивало в воде канала, скрывая грязную воду под сияющей завесой. Стоял полдень, и прохожих на улице было не много. Он зашагал по направлению к церкви Санта Мария Ассунта, давно ставшей штаб-квартирой иезуитов. Военная терминология здесь подходила как нельзя лучше. Иезуиты жили в городе как бы на осадном положении, что превращало их общины в своего рода маленькие крепости.

Многие знатные горожане были настроены к ним враждебно и хотели бы выселить орден из города. Но дожи сознавали могущество ордена и до поры выдерживали натиск знати. Еще хуже дело обстояло с религиозной жизнью Венеции. Непомерное количество церквей и монастырей заставляло думать, что в городе обитают благочестивые граждане, проводящие свои дни в поклонении Господу. Но одного взгляда на Венецианский карнавал было достаточно, чтобы эта иллюзия рассеялась.

Монахини имели обыкновение выходить из монастырей в масках и роскошных декольтированных платьях, и мало кто из них возражал, если какой-нибудь резвый кавалер запускал руку им за корсаж или под юбку. Тем более что мужчины наведывались в женские монастыри почти каждую ночь. Патриархи не уставали клеймить это беззаконие, но положить ему конец не удавалось. Сладострастие было, казалось, главной чертой венецианцев, столь же неистребимой, как и богохульство.

По счастью, реформатов было немного, и все они принадлежали к мелкому дворянству. В таких условиях проповеди иезуитов, адресованные и к дворянству, и к простым горожанам, имели хорошие результаты. Если и не выходило убедить горожан отказаться от фривольных костюмов, зато удавалось посеять недоверие к кальвинистам. Хитрые иезуиты давали понять, что победа реформы церкви на корню пресечет все вольности. А для венецианцев не было угрозы страшнее.