Имя ветра - Патрик Ротфусс

Мой отец всегда разговаривал с лошадьми таким образом: постоянной успокаивающей литанией. Я гладил коня по шее и продолжал говорить, совершенно не заботясь о том, что именно говорю. Слова для лошади ничего не значат — важен тон вашего голоса.

— Ты проделал долгий путь. У тебя должно быть гордое имя, чтобы народ не считал тебя обычной лошадью. Твой предыдущий хозяин был сильдийцем? — спросил я. — Be ваналои. Ту териам кета. Палан те?

Я почувствовал, как конь успокаивается от звуков знакомого языка. Я обошел его с другой стороны, так же тщательно оглядывая и давая ему привыкнуть к моему присутствию.

— Ту Кетха? — спросил я его. «Ты Уголь?» — Ту Махне? — «Ты Тень?»

Я хотел сказать «Сумрак», но не смог припомнить сиарского слова. Но я не запнулся и просто продолжал болтать, говоря что попало и осматривая его копыта: нет ли трещин или сколов.

— Ту Кетх-Селхан? — «Ты Начало Ночи?»

Огромный черный жеребец наклонил голову и обнюхал меня.

— Похоже, тебе понравилось? — сказал я со смешком, зная, что на самом деле конь учуял запах мешочка с сушеными яблоками, лежащего в одном из карманов моего плаща. Важно, что теперь он признал меня за своего. Если он достаточно освоился, чтобы обнюхивать меня в поисках еды, мы сможем хорошо поладить в тяжелой дневной поездке.

— Кетх-Селхан, кажется, ему подходит, — сказал я, снова поворачиваясь к Каэрве. — Еще что-нибудь, что мне нужно знать?

Каэрва вроде бы отчего-то смутился.

— Он немного пуглив с правой стороны.

— Немного?

— Совсем немного. Он может быть склонен шарахаться с этой стороны, но я никогда не видел, чтобы он это делал.

— Как он обучен? Короткие поводья или бродячий стиль?

— Короткие.

— Отлично. У вас есть еще минута, чтобы завершить эту сделку. Это хорошее животное, но я не стану платить за него двадцать талантов.

Я говорил с уверенностью в голосе, но без всякой надежды в сердце. Конь был роскошный, и масть делала его достойным по меньшей мере двадцати талантов. Однако надо было попытаться сбить цену хотя бы до девятнадцати — тогда у меня останутся деньги на еду и жилье в Требоне.

— Ладно, — сказал Каэрва. — Шестнадцать.

Только годы сценической подготовки не позволили мне разинуть рот от его внезапной скидки.

— Пятнадцать. — Я изобразил раздражение. — И это включая седло, упряжь и суму овса.

Я начал доставать деньги из кошелька, словно сделка уже совершилась.

Невероятно, но Каэрва кивнул и велел одному из мальчиков принести седло и упряжь.

Я отсчитывал деньги в его ладонь, пока помощник седлал черного великана. Сильдиец неловко отводил глаза.

Если б я не знал лошадей так хорошо, то подумал бы, что меня пытаются надуть. Возможно, лошадь краденая или торговец отчаянно нуждался в деньгах.

Мне было все равно, в чем причина, — мне просто перепала удача. К тому же это значило, что я могу продать коня с некоторой выгодой, после того как доеду до Требона. Честно говоря, мне все равно придется продать его при первой возможности, даже если я потеряю деньги на сделке. Конюшня, еда и уход для такого коня стоили бы мне пенни в день. Я не мог себе позволить содержать его.

Я сунул свою сумку в седельную суму, проверил подпругу и стремена, потом вскочил на спину Кетх-Селхана. Он немного протанцевал вправо, готовый двинуться в путь. Так мы с ним и поступили: я тряхнул поводьями, и мы отправились в дорогу.

Большинство проблем с лошадьми никак с ними самими не связаны — они растут из невежества всадника. Люди плохо подковывают своих лошадей, неправильно седлают, мало кормят, а потом жалуются, что им втюхали хромоногую клячу с провислой спиной и дурным нравом.

Я в этом деле разбирался. Родители научили меня ездить верхом и ухаживать за лошадьми. Хотя большая часть моего опыта относилась к более крепким породам, выведенным скорее для таскания повозок, чем для скачки, я хорошо представлял, как быстро покрыть большое расстояние.

Многие люди, торопясь, сами осложняют себе путешествие. Они с самого начала срываются в смертельный галоп, а потом обнаруживают, что их лошадь захромала или вообще едва жива после часа езды. Чистой воды идиотизм. Только дюжинноцветный гад может так обращаться с лошадью.

Но если быть полностью честным, я бы заездил Кетх-Селхана до смерти — лишь бы он вовремя довез меня до Требона. Бывают времена, когда мне хочется быть идиотом. Я бы целый десяток лошадей загнал, если бы это помогло мне собрать больше информации о чандрианах и о том, почему они убили моих родителей.

Но в конце концов, не было никакого смысла думать об этом. Мертвая лошадь не довезет меня до Требона — только живая.

Поэтому я для разогрева пустил Кетх-Селхана неторопливым шагом. Он был готов бежать быстрее, возможно, чуя мое собственное нетерпение, и это было бы прекрасно, если бы мне был нужен километр-другой. Но он был нужен мне на сто, а то и на все сто двадцать километров, а это означало терпение. Мне приходилось дважды возвращать его на шаг, прежде чем он с этим согласился.

После полутора километров я ненадолго пустил коня рысью. Его аллюр был ровен даже для кхершаенца, но на рыси всегда трясет, а мои свежие швы на боку нещадно дергало. Еще через полтора километра я пустил его легким галопом. Только когда мы отъехали от Имре на пять или шесть километров и вышли на ровный прямой участок дороги, я позволил ему скакать галопом.

Наконец дождавшись такой возможности, жеребец бросился вперед. Солнце еще только досушивало утреннюю росу, и фермеры, убиравшие пшеницу и ячмень, поднимали головы, когда мы с грохотом проносились мимо. Кетх-Селхан был быстр; настолько быстр, что ветер рвал с меня плащ и полоскал его за моей спиной, как флаг. Я знал, что наверняка выгляжу сейчас весьма театрально и внушительно, но быстро устал от напряжения в шее и снял плащ, запихав его в седельную суму.

Когда мы проезжали через рощицу, я притормозил Селхана до рыси. Так он мог немного отдохнуть, и мы не рисковали, завернув за угол, наткнуться на поваленное дерево или медленно двигающуюся телегу. Когда мы снова выехали на открытое пространство и смогли ясно видеть дорогу впереди, я снова дал коню волю, и мы почти полетели.

После полутора часов Селхан вспотел и стал тяжело дышать, но все же чувствовал себя лучше, чем я, совершенно стерший ноги. Я был молод и в хорошей форме, но не сидел в седле много лет. Верховая езда задействует иные мышцы, чем ходьба, а скакать галопом почти так же тяжело, как бежать, если только вы не хотите заставить лошадь работать вдвое больше.

Сказать, что я обрадовался следующей роще, будет некоторым преуменьшением. Я соскочил с седла и прошелся, давая нам обоим честно заслуженный отдых. Я разрезал одно яблоко и отдал большую часть коню. По моим подсчетам, мы проехали около пятидесяти километров, а солнце еще даже не подошло к зениту.