Лезвие бритвы - Иван Ефремов

– Как хорошо! – порывисто вздохнула Сима. – Но ничего на меня похожего! Кто это?

– Я имею в виду внутреннюю схожесть. Всмотритесь. Это ленинградская балерина Лидия Иванова, самая талантливая и красивая в двадцатых годах, трагически погибшая совсем молодой.

– Я почему-то ничего не слыхала о ней, а я немного читала по истории нашего балета.

– Она погибла при загадочных обстоятельствах, вероятно, была убита, – неохотно ответил Гирин, почувствовавший вдруг странную тревогу от своей ассоциации погибшей балерины с Симой, – а сейчас я покажу вам еще один ваш портрет, на этот раз не с внутренним, а с внешним сходством.

Сима задумалась. Гирин только что хотел заговорить, как она сказала:

– Как по-разному видят меня люди. Подруги мои считают, что я как две капли воды похожа на деревянную статую девушки Коненкова, что стоит в Третьяковке, заложив руки на затылок. Что у меня точно такой же тип сложения, только талия потоньше и ноги не…

– И в самом деле очень похожи!

– А другие сравнивали с девушкой на берегу пруда. Видели у меня репродукцию?

Гирин хорошо помнил акварель, где великое мастерство художника слило в один аккорд буйную густоту деревьев, стеной вставших позади зеркала чистой воды, и женщину в траве на берегу. Равнодушный тон Симы был неподделен, и все же темное и терпкое чувство, как горькое вино, взбаламутило ясную нежность отношения к ней. Гирин встревожился. После всех лет? Или он теряет голову от Симы и снова должен идти по шатким мосткам необузданных чувств? «Не позволю!» – внутренне приказал себе Гирин и разом выбросил из головы назойливые мыслишки о неизбежном опыте Симы. «Хорош!» – возмутился про себя Гирин. И сказал:

– В восприятии человека многое зависит от момента. Видеть вас в период прилива сил, радости и здоровья или когда вы устали, печальны или разочарованы, даже смотря по тому, в какой час…

– Это верно. Следовательно, вы увидели меня в период спокойной грусти – может быть, это одно из лучших состояний человека. Почему же вы хвалили мое выступление по телевидению?

– Но там тоже были вы, другая и такая же!

– Другая и такая же, – задумчиво повторила она, – хорошо сказано. Стоило бы записать… если бы я что-нибудь писала! Иногда так хочется писать, особенно стихи. Но я бесталанна во всем: и в смысле способностей, и в удаче!

– Наоборот, многоталантливы!

– Как смотреть! Я считаю, что талант – это способности, позволяющие делать то, что недоступно среднему человеку. А я – судите сами: по фигурному катанию – шестое место, художественной гимнастике – пятое, гимнастика – восьмое, плавание и прыжки в воду – восьмое. И не в каком-либо всесоюзном или европейском масштабе…

– Мне все же кажется, что, если бы вы хотели…

– Может быть. Но мне противен ажиотаж вокруг рекордов, все усиливающийся в международном спорте, культивирование однобоко тренированных, умственно мало развитых людей…

– Словом, вы не можете совершить выдающегося, но зато делаете хорошо многое. Это куда труднее, чем специализироваться. Мне вы показались такой сразу – совершенной серединой. Она мне ближе, может быть, потому, что и я человек того же типа, без выдающихся способностей в одном виде знания, без гениальности, как скажут ученые.

– Непохоже на вас. Думаете, я не заметила вашу мальчишескую хвастливость: вот, мол, как здорово, это я!

Гирин принялся хохотать. Сима тоже рассмеялась и спросила:

– А эта художница, – Сима повернулась к портрету балерины, – как вы назвали ее?

– Зинаида Серебрякова. Вы видели ее картину «За туалетом» в Третьяковке? Вспомните, девушка в белой рубашке у зеркала.

– А вокруг голубые и серебряные флаконы. Дивная вещь, но что-то я ее давно не видела.

– Неужто убрали? Портрет балерины лежит в запаснике Русского музея в Ленинграде. Там, наверное, еще много картин этой замечательной русской художницы, одной из самых выдающихся русских мастеров, незаслуженно забытых. Долгое время наша молодежь почти не знала Рериха – одного из величайших художников мира, – я имею в виду отца. Исчезли с выставок Билибин, Кустодиев, не говоря уже о Головине, Баксте, Лансере – всех тех, кого свалили в одну кучу, назвав «мирискусниками» и обвинив в разных смертных грехах. Вы сами возмущались гонением на русскую старину, на русский стиль в искусстве до войны. И как спешно пришлось все восстанавливать, едва над Родиной нависла тень войны.

– А вы знаете другие вещи Серебряковой? И где они?

– Знаю. И больше всего люблю ее написанный с громадной силой портрет жены Лансере – женщины с черными косами. Да вот и она сама. Ее автопортрет, – Гирин положил перед Симой старую открытку.

– Откровенно для автопортрета, – улыбнулась Сима, смотря на купальщицу в тростниках. – Теперь вижу, что на картине в Третьяковке тоже она сама. Очень интересное лицо, чуть лисье.

– Подобные женщины часты в ее картинах. Серебрякова родом из района Сум, на границе Курской области и Украины, где женщины наделены почему-то этой редкой красотой, какой-то старинной, интеллигентной и привлекательной. Есть там древняя «кровь», особенная. Встречая людей с такими лицами, суживающимися книзу, широколобыми, с длинным разрезом глаз, я спрашивал, откуда они родом. Ответ почти всегда был один: бывшая Сумская область.

– А мне пришлось видеть не менее привлекательный тип нашей русской женской красоты – в семьях потомственных новогородцев, – сказала Сима. – Там, наверное, произошло смешение древних новогорожан и варягов – скандинавов. Удивительно глубокие, широко расставленные глаза, великолепные фигуры – крупные, мощные у мужчин, крепкие, небольшие у женщин.

– А мне очень понравились, давно, еще с волжских моих путешествий, женщины, какие встречаются в Астрахани. Там к русской примешалась монгольская «кровь» и, очевидно, еще иранская. Получилась комбинация, в которой тонкое изящество монгольских черт сочеталось со здоровьем волгарей и добавился оттенок древнего персидского благородства… Что вы смеетесь?

– Я думаю, что таких «центров красоты» можно найти еще десятки в нашей громадной стране, – сказала Сима. – Мне рассказывали о прелестных симферопольских, минских, иркутских, ташкентских и не помню еще каких девчатах.

– Что ж, вы правы. Мы судим по собственному опыту, а он убого мал для разнообразия и просторов Союза, – согласился Гирин.

– А знаете, как можно всегда отличить русскую женщину хорошей породы, если сказать по-научному – чистой линии? – лукаво улыбнулась Сима.

– Скажем, вас?

– И меня, – спокойно согласилась Сима. Она вытянула вперед загорелую ногу. С весны Сима ходила без чулок, что совпадало с современной модой. Гирин поглядел с восхищением, но девушка поморщилась.

– Я вам не себя показываю, а признак.

– Я и ищу его. Вот подъем породистой, крутой аркой…